Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.
Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.
«Почему я должна сама разбирать вещи в дорогом отеле в Париже?», — с искренним недоумением вопрошает журналистка Ксения Собчак в интервью с блогером Сергеем Григорьевым-Апполоновым, также известным как Grey Wiese. Сокрушение о низком уровне сервиса во французской столице, где даже богатый человек не может по сиюминутному запросу получить массаж в полночь или «любую фигню за две минуты», Собчак сопровождает рассуждениями о мигрантах, которые сидят на пособиях стран Евросоюза вместо того, чтобы идти работать в сферу услуг.
Не только Собчак глубоко озабочена разницей в сервисе между Парижем и Москвой: темы вроде «зато в России есть Wildberries и “Самокат”» обсуждаются постоянно. Будучи человеком с опытом миграции и юридической работы в этой же сфере, я не раз сталкивалась с людьми, которые гордятся «высоким» уровнем сервиса в России (во многом построенного за счет труда мигрантов). И хотя некоторые культурные различия между западноевропейскими странами (в моем случае — Германией) и Россией в сфере услуг сложно отрицать, все же многие из них сильно преувеличены, а сходств наблюдается гораздо больше. Не зря Ozon и Amazon созвучны.
Тем не менее, из-за того, что в этом топике пересекаются сразу множество комплексных проблем, обсуждение редко выходит за пределы сравнений того, где живется удобнее. Удобство консьюмеризма затмило понимание того, на чем, а точнее, на ком строится сфера услуг.
Авторка подкаста «Жертвы капитализма» эля рей разбирается, что стоит за удобством и доступностью в современной неолиберальной экономике.
- ИллюстраторИллюстраторВитя Ершов
- Публикация13 августа 2026 г.
Кто убирает музей, пока вы смотрите на скульптуры
В 2014 году американский художник и куратор Джош Клайн создал и позже представил скульптуру «Стоимость жизни (Алейда)» в Музее американского искусства Уитни. На голубо-фиолетовой тележке мы видим предметы, распечатанные на 3D-принтере: части тела (кисти руки, голова), в которых находятся инструменты для уборки вроде щетки и пульверизатора. Для своего арт-проекта художник пообщался с персоналом по уборке, включая горничную отеля по имени Алейда, в честь которой и была названа скульптура.
«Уборщица и чистящее средство слились воедино, и получившиеся гибридные объекты, тщательно размещенные на тележке, служат сдержанным свидетельством коммерциализации, взаимозаменяемости и воспринимаемой одноразовости тела работника сферы услуг. Подобно прототипам, напечатанным на 3D-принтере, это тело подчиняется логике запланированного устаревания, становясь ненужным, как только появляется следующая партия более качественных — то есть, более дешевых, более молодых или более покорных — единиц рабочей силы», — так анализирует эту скульптуру нидерландский исследователь Нильс ван Доорн в своем эссе «Труд на платформах».
Подобная интерпретация работы Клайна в действительности отражает наше мышление об удобстве: подобно главной героине сериала «Плюрибус» Кэрол Стурка, мы воспринимаем чистоту, доставку и любую другую услугу как должное, почти что естественное состояние вещей. Иногда мы не видим, а иногда и осознанно отказываемся видеть обстоятельства, в которых эти услуги в принципе стали возможными. Подобная неосведомленность людей среднего класса не всегда исходит из злого умысла, а скорее, является своеобразным ответом на неолиберальные условия труда. Часто сами беловоротничковые офисные работники зависят от сферы услуг для собственного выживания. Благодаря курьерам, уборщикам, няням и другому помогающему персоналу они способны осуществлять свой труд, который требует полной отдачи большей части своего времени.
Точно так же, как и невозможно было бы просто созерцать скульптуру Джоша Клайна и размышлять над ее смыслами без того, чтобы кто-то поздно ночью или рано утром вычистил все помещение музея, в котором представлена эта работа. Чтобы поместить разговор об услугах в политический и экономический контекст, мы сделаем небольшой экскурс в историю неолиберальной экономики.
Что случилось с трудовыми правами при неолиберализме
После Второй мировой войны многие западные страны ориентировались на предложения экономиста Джона Кейнса, который утверждал, что государственное вмешательство в рыночные процессы эффективно и необходимо для того, чтобы поддерживать нормальное функционирование экономики. Такая экономическая политика называется кейнсианской. Многие исследователи осознавали взаимосвязь экономических кризисов первой половины ХХ века с приходом ультраправых популистов к власти и дальнейшими кровавыми последствиями мировых войн. И хотя многие лидеры западных стран сперва пытались предотвратить повторения истории, память о ней, как и кейнсианская политика, не смогли долго продержаться: уже в середине 70-х-начале 80-х происходит так называемая неолиберальная «революция».
Неолиберальная политика предполагает минимум государственного вмешательства в рыночные процессы. Такие экономисты, как Милтон Фридман и Фридрих Август фон Хайек, проповедовали, что чем свободнее от государства будет рынок, тем свободнее будут и все люди. Они выступали за более широкое использование рыночных механизмов в образовании, транспорте, здравоохранении, охране окружающей среды и других сферах.
Однако в реальности такая политика подразумевает, как отмечает политический исследователь Мэйсон Вонг, «право рынка быть свободным от надзора, границ, демократического контроля или чего-либо еще, что может помешать силам накопления». Чтобы вы понимали — как и Фридман, так и Хайек были очень даже не против тоталитарных и авторитарных режимов. Их проекты были протестированы при поддержке диктатур в Чили, Боливии, Индонезии, а затем и в Польше, России и Ираке, о чем подробно рассказала писательница Наоми Кляйн в своей книге «Доктрина шока».
«Глобальное казино»
Экономистка Энн Петтифор — о том, как финансовые спекуляции подчинили мировую экономику
Французский экономист Тома Пикетти отмечает центральную роль неолиберального сдвига в росте неравенства в последние несколько десятилетий. При неолиберализме государство сокращает или отменяет меры, которые в прошлом защищали людей: например, субсидирование жилья и ипотек, трудовые права, корпоративные ограничения, более высокие налоги на прирост капитала и прибыли. Антропологиня Дарья Холодова, описывая процесс неолиберализации, подчеркивает следующие изменения: «Влияние глобальных корпораций (крупного капитала) с 1980 года постоянно росло, что позволило им пролоббировать снижение среднего налога на корпоративную прибыль с 40 до 24%. То есть, прибыль стала хуже распределяться и все сильнее концентрироваться в руках меньшинства. Одновременно количество работников, участвующих в профсоюзах и трудовых организациях, в среднем по Европе упало на 28%».
Проще говоря, при неолиберализме ограничения для самых богатых снимаются, а государственные траты на социальную сферу снижаются, так как денег в бюджете на это больше нет. Логика погони за прибылью с маленьким количеством издержек приводит и к стагнации заработных плат. В отсутствии мощной переговорной силы, подкрепленной профсоюзами и государством, у рабочих нет инструментов влиять на условия и оплату своего труда.
Для России эпоха неолиберализма началась с падением Советского Союза. Такие вещи, как трудовое законодательство, всеобщее образование и здравоохранение, являются, скорее, советскими пережитками, нежели органичной частью неолиберальной экономики России. И мы видим либо их полную деградацию, либо медленное отмирание. В западноевропейских странах, напротив, определенные стандарты трудовых прав и социальная поддержка считаются остатками государства всеобщего благосостояния. В отличие от России, в таких странах, как Франция, не произошло резкого слома системы: неолиберализм, как правило, вводился постепенно, чтобы не вызвать масштабного социального протеста. Именно поэтому многие стандарты в трудовой сфере все еще имеют силу в некоторых странах Европейского Союза.
Почему общество не может иметь одновременно дешевый сервис и достойные зарплаты
Но каким образом неолиберализм связан с быстрой доставкой и сиюминутным обслуживанием? В современном мире для того, чтобы у кого-то был подобный сервис за небольшую плату, должно быть огромное количество людей, которые будут буквально вынуждены обеспечивать все эти услуги за еще меньшую плату — в силу того, что они не могут найти работу в ином секторе с более приятными и стабильными условиями труда. В большинстве случаев эти работы являются крайне прекарными, то есть, ненадежными и временными, и основанными на платформах по посредничеству в сфере труда (например, Uber, Wolt, «Яндекс Лавка»).Все это означает, что у людей в сервисной индустрии зачастую отсутствует трудовой договор, а соответственно, и трудовые права.Оказание услуг происходит через платформу, которая заключает с работником договор предоставления услуг (Terms of Service agreement). Этот договор, как правило, легко изменить или расторгнуть в одностороннем порядке со стороны платформы. Нильс ван Доорн описывает модель функционирования подобного бизнеса следующим образом: «[Все эти условия] направлены на то, чтобы держать независимых подрядчиков на расстоянии и сбросить с себя как можно больше ответственности, извлекая тем самым максимальную выгоду при минимальной гарантии занятости и стабильности».
Сама прекарность не является необходимой характеристикой сферы услуг. Конечно, мы можем представить мир, в котором работники индустрии услуг получают достойную их вкладу в экономику оплату, часы работы размеренны, есть отпуск и больничный, а их труд не опосредован технологическими гигантами. Но вместе с этим мы понимаем, что в подобном мире максимальная доступность, дешевизна и удобство любого сервиса стали бы довольно ограниченными. И когда такие люди, как Собчак, говорят о том, что меньшая доступность сервиса — это «цена свободы», они на самом деле правы. Больше прав для работников действительно что-то стоит тем, кто обогащается за их счет. В юридической теории эта идея традиционно иллюстрируется цитатой Михаила Бакунина: «Свобода одного человека заканчивается там, где начинается свобода другого».
Иначе говоря, мы не можем изолировать правовую ситуацию работников сферы услуг от всех остальных трудящихся.
Кроме того, уровни цен на товары и услуги непосредственно связаны с такими аспектами, как реальный доход на душу населения и колебание обменного курса (соедините это с тем, почему сервисы в России такие дешевые). Все это означает, что общество не может позволить себе иметь одновременно дешевые услуги, основанные на прекарных условиях труда, и экономическое процветание для большей части населения. Поддержание такой системы требует большого количества незащищенных работников. И кто-то должен ими быть!
Почему миф о мигрантах на пособиях выгоден правым политикам
Чаще прекарные позиции выпадают на долю тех, кто уже и так находится в социально уязвимом положении (ведь они будут соглашаться на невыгодные условия ради выживания). Неслучайно на вопрос блогера Grey Wiese о том, кто должен обеспечивать сервис во Франции, Собчак уверенно ответила: «Мигранты!». Следом журналистка заявила о том, что мигранты не хотят работать и чего-либо достигать, потому что они получают от государства и так достаточно. То есть, Собчак выступает против какой-либо социальной поддержки в виде пособий, так как, по ее мнению, достойная для жизни плата и государственная помощь лишает людей стимула развиваться.
Такая линия аргументации свойственна не только российской журналистке, но и правым политикам и партиям в Европе. Например, в Германии большинство правых политиков отвергают идею повышения заработной платы. И их не особо волнует, что современные экономические исследования демонстрируют, что повышение минимальной заработной платы способствует росту занятости и может стимулировать производительность труда. То же самое можно сказать о классическом мигрантофобном тезисе «они ничего не делают и сидят на пособии», который имеет мало общего с реальностью.
Нидерландский социолог и исследователь миграции Хейн де Хаас в своей книге «Как работает миграция на самом деле» наглядно показывает, что большинство людей мигрируют именно с целью заработка средств от трудовой деятельности. Зачастую мигранты вовсе не имеют мгновенного доступа к системе социального обеспечения. В США парадоксальным образом именно мигранты без документов вносят, как правило, наибольший чистый вклад в бюджет штатов. Миллионы таких людей в США и некоторых других странах платят налоги, но не имеют никакого доступа к государственной поддержке в силу отсутствия определенных документов.
Говоря о взаимосвязи между доступным сервисом и миграцией, Хейн де Хаас подчеркивает: «Мигранты, моющие посуду, готовящие еду, обслуживающие столы или доставляющие еду, увеличивают способность ресторанов обслуживать больше клиентов, тем самым увеличивая количество рабочих мест для высшего руководства и доход для владельцев. Это также позволяет клиентам питаться вне дома или заказывать доставку еды по доступным ценам, тем самым освобождая больше времени для своей работы и повышая свою продуктивность». Добавьте ко всему этому понимание того, что очень многие сервисы не полагаются на классические трудовые контракты, из которых и вытекает такая социальная гарантия, как пособие по безработице.
Итого: мы получаем полное неолиберальное бинго, где менее защищенные люди вытесняются все в большем и большем количестве в серую экономику, где они вынуждены трудиться, не имея многих трудовых прав, чтобы обеспечить продуктивность более квалифицированных работников, а следовательно, и ренту владельцев определенных бизнесов.
Дешевые и доступные сервисы — сомнительный предмет для гордости.
Ухудшение положения и без того незащищенных работников, снижение возможностей для социальной мобильности, необходимость работать сверх нормы — развитая сфера услуг стоит обществу гораздо дороже, чем это кажется со стороны.
Доступность всего на свете за считанные часы прививает работникам потребительскую ментальность, где мы воспринимаем труд других как простой продукт. Такой консьюмеризм продвигает идею о том, что признак успеха — это нанять больше обслуги, обеспечивающей наше существование. На одном уровне средний класс выигрывает от дешевого труда курьеров и работников сферы услуг, на другом — уже большие корпорации присваивают себе труд среднего класса (который тоже становится все более незащищенным).
Более логичным было бы, наоборот, выступать за освобождение нашего общего времени от императивов капитализма. За улучшение условий труда и оплаты для абсолютно всех людей — вне зависимости от статуса и престижа их работы. Для всех, кто хочет, чтобы мы жили лучше, очевидно: отказ от сиюминутного сервиса — это не потеря, а выигрыш. Это отличные новости, когда богатые люди не могут себе позволить массаж в полночь.
