«Глобальное казино»

Давайте поговорим о «Глобальном казино». Какую главную идею вы бы хотели донести этой книгой до читателя без экономического образования?

Самое главное, что я бы хотела донести, — это то, что международная финансовая система, которая кажется очень сложной, загадочной и далекой от реальности, на самом деле не такова.

На самом деле эта система влияет на нашу повседневную жизнь. Во-первых, от нее зависит, сколько мы платим за энергию. Во-вторых, цены на продукты питания — стоимость нашей еды определяется не там, где мы живем, а на глобальном рынке, где-нибудь в Чикаго. И, в-третьих, эта система влияет на наши пенсии, особенно если они приватизированы. В таком случае они попадают в руки огромных инвестиционных компаний, таких как BlackRock, Blackstone и State Street. Вместо того чтобы инвестировать их в экономику нашей страны, чтобы улучшать условия жизни внутри нее, они инвестируют эти средства в добычу нефти и газа где-то на Ближнем Востоке или в эксперименты с искусственным интеллектом в Кремниевой долине.

Эта система существует как бы независимо от правительств наших стран. Но при этом, когда она сталкивается с трудностями, она обращается к центральным банкам наших стран, чтобы те спасли ее от банкротства.

Почему вы выбрали именно понятие казино для описания этой системы?

Я выбрала этот термин, потому что мы живем в глобальной экономике, где делать ставки и спекулировать гораздо проще, чем инвестировать в создание новых активов. В отличие от инвесторов XIX века, которые должны были вкладывать в создание домов и железных дорог, сталкиваясь при этом с необходимостью учитывать особенности почвы, рек, климата и интересы рабочих, сегодня инвесторы в основном зарабатывают на спекуляциях с ценами на уже существующие активы. Мы называем это экономикой ренты. Вы ничего не создаете, а просто играете с ценами на разные товары, комфортно сидя дома. Вот почему это казино.

В марте президент Соединенных Штатов опубликовал один из своих твитов о том, как он собирается вести переговоры с иранцами. За 15 минут до этого кто-то сделал ставку в 600 миллионов долларов на то, что энергетический рынок упадет. И в результате этот человек — а я уверена, что это был мужчина, — заработал невероятную сумму. Это ужасная коррупционная азартная игра, но это именно игра.

Недавно мы слышали о человеке по имени Масаёси Сон, корейце японского происхождения, который владеет огромным конгломератом SoftBank. Он уже инвестировал 34 миллиарда долларов в искусственный интеллект (ИИ) и хочет инвестировать еще 30. Это рискованное предприятие, потому что абсолютно все говорят об ИИ как о пузыре. Мы не знаем, как именно это произойдет, но он точно лопнет. Все доверенные люди отговаривают Масаёси Сона от этой ставки, но он настаивает, потому что он «человек-игрок». И таких людей большинство в международной финансовой системе. Получается, что эти игроки определяют нашу повседневную жизнь и состояние нашей планеты.

Вы пишете, что эти люди играют в азартные игры, но в то же время они не рискуют своим положением — верно?

В этом и трагедия. Риск ложится на плечи людей. Конечно, игроки могут понести убытки. Но спекуляции на ценах на продукты питания, например, приводят к реальному голоду. В книге я объясняю, что перед финансовым кризисом 2008 года был продовольственный кризис, то есть, голод. В результате дерегулирования, проведенного Биллом КлинтономПрезидент США с 1993 по 2001 годы, Ларри СаммерсомМинистр финансов США (1998-2001), главный экономист Всемирного банка (1991-1993) и Аланом ГринспеномАмериканский экономист, председатель управляющего совета Федеральной резервной системы США (1987-2006) в 2000-х годах, спекулянтам было позволено вкладывать еще больше денег в товарные и продовольственные рынки, произошла дерегуляция Чикагской товарной биржи.

Спекулянтов стало больше, чем реальных покупателей. В результате все зерно скупили не те, кому оно было действительно нужно, а те, кто хотел перепродать его дороже. Этот продовольственный кризис коснулся в первую очередь бедных людей. Поэтому для людей, не осведомленных о системе, существуют очень серьезные последствия и риски. Чтобы потребовать изменения финансовой системы, мы должны узнать, что эта система существует и что именно она причиняет нам боль. Дело не в вашем соседе, не в темнокожих на вашей улице, не в мусульманах, не в христианах. Дело в этой системе. Именно это я и пытаюсь объяснить.

Как мы оказались в этой системе? Почему мы вообще позволили ей возникнуть?

Потому что мир разделён на кредиторов и должников, и класс кредиторов, как я их называю, смог захватить контроль над нашими экономическими системами. Кредит — это замечательная вещь. Благодаря кредиту я смогла получить ипотеку и купить дом. Но он должен регулироваться. Между 1945 и 1971 годами класс кредиторов был подчинен интересам суверенных правительств. После катастрофических войн начала ХХ века, экономисты собрались в Бреттон-Вудсе в 1945 году, без банкиров и кредиторов, и создали новую архитектуру мировой экономики, которая бы не позволяла рынкам занять место правительств и выйти из-под контроля. Каждый экономист в мире называет этот период золотым веком экономики. Это была эпоха стабильности и процветания для большинства стран.

После 1971 года у кредиторов появились сильные сторонники, в том числе президент Никсон и множество неолиберальных экономистов и комментаторов, которые их поддерживали. Фридрих Хайек утверждал, что нам нужна денационализированная денежная система, свободный рынок денег — и тогда экономика будет работать эффективно. Даже серьезные экономисты это обсуждали. Они наговорили много ерунды, но — через политиков и экономистов — им удалось убедить в этом общество.

Я очень хорошо помню, когда избрали миссис ТэтчерПремьер-министерка Великобритании с 1979 по 1990 годы.. Она убедила всех в том, что государственное жилье нужно приватизировать. В результате то поколение, может, и смогло купить свой дом, но их детям теперь негде жить, потому что жилье стало недоступным из-за особенностей работы финансовой системы. Я родом из Южной Африки, и между 1945 и 1971 годами Африка процветала. А после 1971 года ее ВВП начал падать, она начала брать иностранные кредиты, и сегодня мы видим, что Африка снова погрязла в долгах перед Уолл-стрит.

Но эти неолибералы, Хайек, Мильтон и другие — они ведь не просто злодеи. Они пытаются решить какую-то проблему. Почему, когда они применяют свои теории, нам становится хуже? Что не так с этими теориями?

Я не психолог, но я бы сказала, что они принадлежат к группе людей, которые не верят в человечество, и вообще враждебно относятся к людям. Мы видим это на примере Дональда Трампа. Их черты — враждебность к другим людям, к окружающей среде, к планете, эгоизм и жадность. Из этого возникают теории, согласно которым позволить людям управлять собой слишком опасно.

Нельзя допустить демократию, потому что люди начнут требовать тратить деньги правительства на социальное обеспечение бедных, чего мы, якобы, не можем себе позволить. Хотя мы всегда, на протяжении всей истории цивилизации, управляли рынками — еще более 5 тысяч лет назад. На рынке всегда был вождь или религиозный лидер, который проверял, не обманывают ли торговцы своих покупателей: не наливает ли пивовар меньше пива и не отрезает ли торговец тканями меньше ткани. Это вызывало сильное негодование среди жуликов, потому что так они зарабатывали больше денег. А сейчас мы перешли в мир, где регулирующие органы отошли от дел, и жулики получили полную свободу действий.

Но также есть разница между вашим пониманием денег и тем, как неолиберальные экономисты их понимают, верно?

Да, именно здесь начинается раскол. Я придерживаюсь кейнсианской теории денег, а КейнсБританский экономист, выступал за государственное регулирование рынка. понимал, что деньги — это социальный конструкт. Это обещание заплатить. На британских купюрах так и написано «promise to pay». Когда я иду в магазин покупать стиральную машину с кредитной картой, то всё, что есть на этой карте — это утверждение, что вы можете доверять Энн Петтифор, что она заплатит 300 фунтов за стиральную машину. Там нет реальных сбережений. Хайекианцы, консерваторы, криптоманьяки — все они считают, что деньги — это товар, как золото, серебро или что-то еще. Но мы знаем, что золото, серебро и расписки всегда были просто символом обещания платежа. Разница между кредитной картой дочери саудовского принца и Энн Петтифор только в доверии: в том, сколько каждая из нас может пообещать заплатить. Кредитная карта, золото или серебро — это всего лишь репрезентация. И эта репрезентация зависит от социальных договоренностей.

Перемещать деньги через границы не может быть просто, потому что разные государства по-разному регулируют обещания заплатить. Многие люди из-за этого теряют деньги. Например, ирландцы, которые переехали в Будапешт до финансового кризиса 2008 года. Они брали кредиты в австрийских банках, чтобы купить дом в Венгрии. Австрийские банки предоставили им огромные суммы денег под высокие проценты. А потом венгерская валюта рухнула, а австрийская осталась сильной. И людям пришлось вернуть гораздо больше, чем они когда-либо брали в долг. Так что обещание выплатить долг через границу сопряжено с очень большими рисками. При этом, сегодня в экономике преобладают криптоманьяки, которые считают, что деньгами можно торговать так же, как соевыми бобами, нефтью или слитками золота. А мое понимание денег считается радикальным.

Вы считаете, что криптовалюты — тоже своего рода пузырь и способствуют кризису?

Это финансовая пирамида. Вы предлагаете людям вкладывать деньги, обещая, что ценность их вложений увеличится за счет новых вкладчиков. Но потом новые вкладчики заканчиваются, владелец схемы объявляет банкротство, отказывается платить, всё резко рушится и вы остаетесь ни с чем. Это называется pump and dump — «накачка и сброс». Стоимость криптовалюты искусственно завышают, а потом сбрасывают её. Владелец схемы получает прибыль, сделав ставку на падение, которое сам же и спровоцировал. Криптовалюта абсолютно ничего не стоит. С ней ничего нельзя сделать. Она ценна только потому, что Центральный банк Америки позволяет людям обменивать ее на доллары США.

Хайекианцы считают деньги товаром, потому что они считают их дефицитными. Как с золотом, которого в мире не так много. Следовательно, экономическая активность может быть настолько высокой, насколько много золота в мире, или настолько, насколько много существует денег. Кейнсианцы же не считают деньги дефицитными, а только ограниченными нашими возможностями производить, выполнять обещания. Мы не должны обещать произвести больше, чем позволяют ресурсы планеты или возможности рабочей силы. Когда такие обещания даются, тогда и получается пузырь. Вот почему необходимо регулирование.

Когда мы с моим первым мужем брали кредит на наш первый дом, управляющий банком задал нам множество сложных вопросов о том, можем ли мы позволить себе платить, счастливы ли мы в браке, будем ли мы женаты следующие 30 лет и т. д. Когда же мой сын подавал заявку на кредит в 900 тысяч фунтов, он получил его, по сути, от голоса по телефону. Банк провел какой-то анализ данных, но никто на самом деле не разбирался, сможет ли он выполнить обещание.

Именно это и привело к финансовому кризису. Банки выдавали людям кредиты, не проверяя их платежеспособность. Банк Northern Rock, который обанкротился, выдавал людям кредиты в размере 110% от их дохода. И, естественно, в итоге они не смогли платить по счетам, в результате чего рухнула вся банковская система.

Многие, и вы в том числе, утверждают, что мы, возможно, стоим на пороге следующего финансового кризиса. Каковы признаки этого кризиса и что именно произойдет?

В 2005–2006 годах, когда я писала свою книгу «Грядущий первый мировой долговой кризис», я увидела, что люди взяли в долг слишком много, и они не смогут вернуть эти деньги. В такой ситуации государство может сделать три вещи. Можно спровоцировать инфляцию, которая обесценит эти деньги и снизит долг. Можно объявить дефолт, обрушив денежную массу, или погасить долг. И мне было ясно, что дохода у людей недостаточно для погашения долга. Я тогда работала со странами с низким уровнем дохода, и мы пытались добиться списания их долгов, потому что кредиторы дали им безумные деньги по очень высоким реальным ставкам. Нам удалось списать 100 миллиардов долларов. Когда я закончила работу над этим, я посмотрела на соотношение долга и ВВП англо-американской экономики и увидела, что у двух самых богатых стран мира ситуация с долгом не лучше. Тогда я поняла, что кризис неизбежен.

В то время долг составлял около 200% ВВП, а сейчас дисбаланс вырос до 235% ВВП. Чтобы его исправить, нужно либо стать очень продуктивными, создать больше товаров и услуг, генерировать больше доходов, либо объявить дефолт по этому долгу. И я не вижу никаких признаков того, что страны пытаются стимулировать свою экономику, чтобы повысить заработную плату, доходы всех слоев населения и ВВП. Вместо этого они берут еще больше кредитов.

И некоторые говорят, что Иран, война в Иране и цены на энергоносители также ускорят этот кризис.

Да, цена на нефть очень нестабильна. При этом, нефть влияет на производство, энергоснабжение и все остальные товары, которые мы используем. Но есть более серьезная проблема: страны Персидского залива производят нефтедоллары. После соглашения между США и Саудовской Аравией 1974 года нефть можно купить только за доллары США. Таким образом, эти страны генерируют огромные объемы нефтедолларов, которые инвестируются в Соединенные Штаты с помощью казначейских векселей (treasury bills), а также в ИИ и другие проекты. Поэтому, сейчас каждая неделя, когда нефть не поступает через Ормузский пролив, означает большие потери для этих стран, для Соединенных Штатов, для ИИ и для стран, где циркулируют эти деньги. Поэтому иранский кризис представляет угрозу для финансовой системы.

Что бы мы могли сделать, чтобы изменить ситуацию и предотвратить подобные кризисы в будущем?

Во-первых, я считаю, что нам очень важно понять, как работает эта система, потому что нельзя ничего изменить, не разобравшись в ней. В этом и заключается цель книги и всей моей работы. Во-вторых, я думаю, что для того, чтобы выполнить наши обещания по выплатам, мы должны управлять трансграничным потоком денег. Для многих экономистов это анафема и меня обвиняют в том, что я слишком радикальна. Но на самом деле, все к этому идет, потому что странам нужно управлять своей экономикой.

Вряд ли кому-то бы пришло в голову сказать генеральному директору Apple, что ему стоит отпустить управление компанией и предоставить ее рынку. А со странами мы почему-то так сделали. Поэтому дисбалансы так велики. Контроль движения капитала через границы считался очень радикальным шагом, но Трамп пришел к власти именно с таким предложением. Его сторонники справедливо утверждают, что приток денег в США укрепляет доллар, из-за чего производителям стало сложнее продавать свою продукцию за границу на экспорт и образовался «ржавый пояс»Часть Среднего запада и восточного побережья США, где до 1970-х годов была сосредоточена тяжелая промышленность. .

Поэтому с тех пор, как он у власти, предпринимались очень целенаправленные усилия по ослаблению доллара. Они хотят ввести пошлины не только на товары, но и на деньги. Поэтому я, к своему смущению, понимаю, если не поддерживаю, работу экономистов Трампа. Разница в том, что я считаю, что мы должны регулировать как приток капитала в страну, так и его отток из страны. А экономисты Трампа хотят, чтобы американцы могли тратить деньги там, где они хотят, или ездить куда хотят, хотя и планируют ограничить объемы капитала, который вывозится.

Россия, Китай и страны БРИКС прекрасно осведомлены о происходящем и начинают обсуждать возможность альтернативы использованию доллара США. Возможно, это звучит очень радикально, но я думаю, что эта идея уже назрела.

Например, пару недель назад Илон Маск объявил, что собирается купить ирландскую авиакомпанию Ryanair, которая принадлежит человеку по имени О’Рейли, который не нравится Маску. Поэтому он пригрозил купить его компанию, а самого О’Рейли уволить. Тогда госпожа ван дер Лейен, глава Европейской комиссии, сказала: «Извините, господин Маск: мы не позволяем иностранцам покупать европейские авиакомпании. Это запрещено».

Вот это и есть контроль за движением капитала. Это контроль над тем, кто может покупать активы в вашей стране. Это наш суверенитет, поэтому мы принимаем такие решения. А вот цифровой суверенитет европейцы, в отличие, например, от Китая, отдали компаниям Кремниевой долины. В результате мы получили поразительный случай, когда судья Международного уголовного суда был подвергнут санкциям со стороны Соединенных Штатов за то, что его сочли антиизраильским. Ему был запрещен доступ к электронной почте и любым цифровым документам, потому что все это обеспечивается американскими компаниями. Он был полностью парализован. Наш цифровой суверенитет был отдан США.

Что бы вы хотели сказать читателям в заключение. Есть ли у нас какая-то надежда на изменения?

Я большая поклонница Дэвида Гребера. В своей знаменитой книге «Главная скрытая истина мира» Гребер утверждал, что эта истина заключается в том, что мы его создаём, а значит можем его переделать. Однако мы не сможем его переделать, пока не поймём, как он работает и как он устроен. Поэтому я думаю, что это вполне возможно: люди — очень изобретательные, умные и удивительные существа. Мы можем создавать коалиции и сотрудничать, работать на международном уровне, чтобы это произошло. Мы можем решить эти проблемы, но прежде всего нам нужно их понять. Так что, знаете, давайте менять систему. Но сначала давайте в ней разберемся.