Как я работала в госучреждении в 2026 году

Гендерпати во имя традиционных ценностей

— А вы не боитесь, что это будет выглядеть как ЛГБТ-пропаганда? — спросила я директора, чувствуя, как у меня внутри все сжимается от абсурдности момента.

Он удивленно поднял брови:

— В смысле? Почему?

Мы стояли в опен-спейсе муниципального учреждения. По задумке чиновницы из городской администрации, здание мэрии должно было загореться розовым или голубым цветом. Студенческая пара на День студента должна была узнать пол своего будущего ребенка, и женщина из администрации решила устроить по этому поводу шоу. «Гендерпати» во имя традиционных ценностей.

Мы рассказываем про военное вторжение России в Украину, протесты и репрессии. Мы считаем, что сейчас, когда десятки медиа закрылись или перестали освещать войну, доступ к независимой информации важен как никогда.

Поддержать

Оформите разовое или ежемесячное пожертвование.

Я пыталась объяснить директору, что вижу в этом странное противоречие. В стране, где власти запрещают гендерные исследования в университетах, штрафуют за «пропаганду нетрадиционных отношений» и возбуждают дела из-за радуги, муниципальное учреждение спокойно готовит мероприятие, построенное вокруг самого понятия «гендер». Мне казалось, что логика государства должна работать одинаково для всех. Но директор искренне не понимал, о чем я говорю.

Наверное, именно тогда я впервые по-настоящему почувствовала главный парадокс системы. Издалека она кажется идеально выстроенной вертикалью, где каждый чиновник думает одинаково и строго следует идеологической линии. Внутри все выглядело иначе. Законы принимали одни люди, интерпретировали другие, а исполняли третьи — зачастую не понимая, где вообще проходит граница между разрешенным и запрещенным.

Коворкинг для бюджетников

На ту работу я пришла не из любви к государственной службе. Я окончила политологию и несколько лет представляла себе совсем другую карьеру. Мне хотелось заниматься избирательными кампаниями, работать с независимыми кандидатами, изучать политические процессы не только по учебникам. Но к моменту выпуска эта профессия в России почти исчезла. Независимых политиков объявляли «экстремистами», штабы закрывались, люди уезжали или становились фигурантами уголовных дел. Пространство, в котором политолог мог заниматься политикой, стремительно сжималось.

Эмигрировать я не собиралась. Вместо этого решила посмотреть на государственную систему изнутри. Если политическая жизнь все больше перемещалась в кабинеты чиновников, значит, именно там можно было понять, как она устроена на практике. Так я оказалась в муниципальном бюджетном учреждении, которое занималось молодежной политикой.

Каждое утро дорога на работу занимала у меня больше часа. Сначала автобус, потом пересадка. Иногда две. Здание находилось в одном из самых депрессивных районов города — среди бесконечных девятиэтажных панельных домов. Вокруг почти не было магазинов, не говоря уже о торговых центрах или каких-то местах, где можно было бы провести обеденный перерыв. Казалось, что весь район существует только для того, чтобы люди здесь ночевали, а утром уезжали работать в другие части города.

Тем сильнее был контраст с тем, что находилось за дверями офиса. Вместо привычного представления о муниципальном учреждении — длинных темных коридорах, старой мебели и пожелтевших стендах — внутри было пространство, которое больше напоминало современный молодежный центр. Яркие плакаты, цветная навигация, мемы на стенах, кухня, небольшой коворкинг с диванами.

Из токсичной «Единой России» в «патриотичную» организацию

На собеседовании директор почти не спрашивал о профессиональных навыках. Его больше интересовало другое:

— С иноагентами не связаны?

Я ответила отрицательно.

— Мне, если честно, ваши взгляды не важны, — сказал он после небольшой паузы. — Но вы должны понимать: у нас патриотичная организация.

Сейчас в России слово «патриотичный» может означать что угодно: от исторических лекций до административной мобилизации сотрудников на политические мероприятия. Я не знала, к чему именно готовиться.

До устройства на работу мне казалось, что муниципальная система состоит из убежденных сторонников власти, которые безоговорочно поддерживают все решения сверху. Но почти сразу этот образ начал рассыпаться.

В кабинетах сидели самые обычные люди. Кто-то обсуждал, где дешевле купить продукты, кто-то переживал из-за аренды квартиры, кто-то жаловался на работу. Политика всплывала редко, и почти всегда тема быстро менялась на более нейтральную.

Больше всех со мной откровенничал заместитель директора. Ему казалось, что у нас много общего. Во время перекуров он часто рассказывал о работе в партии «Единая Россия». По образованию он был историком. После университета устроился в партию, рассчитывая построить карьеру.

По его словам, сначала все действительно выглядело как работа с понятной перспективой. Ты переходишь с одной должности на другую, постепенно растешь, появляются новые обязанности. Но в какой-то момент этот рост заканчивается. Зарплаты в партии, по его словам, были заметно выше, чем в муниципальном учреждении. Но вскоре он понял, что не хочет строить карьеру в партийной структуре, и ушел: «Атмосфера там токсичная. Все общаются с каким-то пренебрежением друг к другу, пытаются идти по головам. Если хочешь подняться выше, рано или поздно придется стать таким же».

Позже, когда я решила увольняться, именно он первым начал убеждать меня остаться. Говорил, что скоро появится новая должность заместителя директора по общим вопросам, советовал не торопиться с решением.

В последний рабочий день директор в шутку спросил:

— Может, передумаете?

Заместитель неожиданно вмешался:

— Увольнение от слова «воля».

Переработки, обман, крики: правила жизни в молодежной политике

Директор общался с заместителем так, как редко позволяют себе разговаривать со взрослыми людьми. Мог отчитать при всем коллективе, повысить голос, съязвить из-за любой мелочи. Иногда это были просто колкости, в другие моменты — откровенные оскорбления. Остальные сотрудники продолжали работать, не отрывая глаз от мониторов, словно ничего не происходило.

Если вы женщина, ИИ-рекрутер может проигнорировать ваше резюме

Почему все ненавидят современный найм

Ксения Яхно

Так в учреждении решались почти все конфликты. Никто не спорил. Никто не отвечал. Максимум — обсуждали случившееся между собой, на обеде или во время перекура. Это было первое правило муниципальной системы, которое я поняла: говорить можно что угодно, но только не начальству. Сам директор пользовался этим без стеснения. Было видно, что он любит работать и любит этим пользоваться: постоянно кого-то дергал и хаотично бегал по опен-спейсу, заглядывая ко всем в монитор.

Рабочий день заканчивался в шесть вечера, но в это время почти никто не уходил домой. Люди сидели до восьми, иногда до девяти, потому что «нужно доделать». Впереди могли быть городские праздники, очередной фестиваль, акция или отчет для администрации. Работа по выходным тоже считалась чем-то само собой разумеющимся.

Позже коллеги рассказывали мне, что дополнительную оплату за такие дни получали далеко не всегда. Просили оформить переработки официально — им отказывали. Лишь однажды, незадолго до проверки, директор неожиданно попросил оформить документы задним числом. Бумаги должны были показать, что все требования трудового законодательства соблюдались.

Меня это удивило не меньше, чем реакция остальных сотрудников. Казалось, они давно привыкли, что правила существуют только, когда приходит проверяющий.

Так же случайно я обнаружила положение о материальной помощи сотрудникам. Документ предусматривал выплаты при рождении ребенка, тяжелой болезни, смерти родственников и других жизненных обстоятельствах.

Когда я рассказала об этом коллегам, многие смотрели на меня с недоверием.

— Я что, могла подать на материальную помощь? — спросила одна из них.

— А можно я сфоткаю это положение? — сказала другая.

Похожая история была с зарплатами и премиями, о которых я узнавала постепенно. По работе мне приходилось оформлять документы и передавать их в бухгалтерию, поэтому я видела, какие суммы получает каждый сотрудник. Никакой балльной системы или понятных критериев распределения премий не существовало. Размер выплат директор определял сам. При этом он сразу предупредил меня, чтобы я никому не показывала документы и не рассказывала о суммах.

«Зумеры не умеют в работу»

Что на самом деле происходит с рынком труда и почему молодым людям на нем приходится нелегко

Никита Рязанский

В результате многие сотрудники узнавали размер своей премии только после того, как получали зарплату. Некоторые из них приходили ко мне и спрашивали, какой у них оклад, какая премия и почему именно столько. Я просто открывала их трудовой договор или приказ о назначении выплат и показывала документы, которые касались их самих.

Некоторых сотрудников оформляли всего на месяц или два. Директор объяснял это так: бюджет учреждения зависел от числа вакансий. Поэтому даже если человек отработал недолго, организация продолжает получать средства, ведь кого-то нужно на его место нанять. Таким образом, выделяются деньги на зарплаты, которые некому платить. Эти деньги шли на премии сотрудникам. Были и люди, которые числились в штате, но появлялись на работе крайне редко или, как мне казалось, почти не участвовали в жизни учреждения.

Однажды одна коллега рассказала, что сотрудник, который одновременно руководил местным отделением «Молодой гвардии», фактически у нас не работал. При этом он оставался в штатном расписании и получал зарплату. Проверить эту информацию самостоятельно я не могла, но вопрос, за что именно ему начислялись деньги, тогда так и остался без ответа.

Еще одна деталь удивила меня уже не как сотрудницу отдела кадров, а просто как человека. Совершенно случайно я узнала, что одна из сотрудниц состоит в отношениях с директором, и к тому моменту они уже жили вместе. Когда я поделилась этим с коллегой, та только пожала плечами.

«Муниципальные задания»: чем занимаются работники

Само учреждение было разделено на шесть отделов: патриотического воспитания, волонтерства, профориентации и трудоустройства молодежи, пиара, молодежного коворкинга и центра проектной деятельности и молодежного предпринимательства. Постепенно я начала понимать, из чего вообще состоит работа специалиста по молодежной политике.

Проводить «уроки о важном» ездили сотрудники почти всех отделов, кроме пиара и коворкинга. Сотрудница, занимавшаяся грантовыми конкурсами, рассказывала школьникам, как написать заявку на грант. Девушка из отдела патриотического воспитания проводила урок о Сталинградской битве.

В отделе патриотического воспитания основными темами были Великая Отечественная война, профилактика алкоголизма, курения и наркотиков, а также государственные праздники — День защитника Отечества, День молодежи, Масленица, День студента и другие.

Тема войны в Украине тоже присутствовала, хотя значительно реже. На 8 Марта, например, приглашали женщину, участвовавшую в боевых действиях. Позже сотрудники организовали вечер, на котором писали письма российским военнослужащим.

У всех был ежемесячный план — так называемые «муниципальные задания» (обычно около 20 на каждый отдел). В них входили и «уроки о важном», и различные акции, лекции, встречи и другие мероприятия. Существовала еще одна часть работы, которую невозможно было заранее спланировать.

Указание из администрации могло прийти в любой момент, и тогда сотрудники рвались выполнять новое поручение. Иногда эта спешка приводила к странным ситуациям. Однажды утром среди входящей корреспонденции я увидела письмо от Генеральной прокуратуры. Уже первые строки привлекли внимание: «Оскорбление чувств верующих», «неправильное изображение православного креста».

Оказалось, что во время одной из акций сотрудники учреждения допустили ошибку в оформлении плаката: православный крест оказался размещен под словами «религиозный экстремизм». После этого представители консервативной правой общественности города направили жалобу. Коллеги обсуждали письмо совершенно серьезно.

Сможешь не вырастить сына геем?

Продолжаем читать учебник по семьеведению от РПЦ в нашем новом видео

Видео-отдел DOXA

Меня же тогда поразила сама абсурдность ситуации. Муниципальное учреждение, организующее молодежные мероприятия, получило письмо из Генпрокуратуры из-за неудачного дизайна плаката. Почему это не заметили сразу? Директор же просматривает абсолютно все, что выходит «в свет».

О третьем направлении работы, участии в выборах, на собеседовании не говорил никто. Все начиналось довольно буднично. Коллеги в WhatsApp присылали мне ссылки на голосование через «Госуслуги», просили выбрать нужного кандидата, затем переслать ссылку пяти–десяти знакомым и прислать скриншоты, подтверждающие, что они тоже приняли участие.

Позже я узнала, что директор поощрял такую работу премиями. По словам коллег, отдельным сотрудникам ставили планы собрать таким образом несколько тысяч голосов за несколько дней, иначе «администрации не понравится». Я каждый раз отвечала, что не могу никого привлечь. После нескольких отказов просьбы прекратились.

Где заканчивается работа и начинается политика

Большинство моих коллег были совсем молодыми людьми — вчерашними студентами или теми, кто еще недавно искал свою первую постоянную работу. Не все они вообще имели гуманитарное образование. Многие пришли из совершенно других сфер, а уже потом, за счет учреждения, проходили профессиональную переподготовку, получали сертификаты и становились специалистами по работе с молодежью.

Они не были похожи на чиновников из телевизора. Они жаловались на начальника, обсуждали зарплаты, переработки и отпуск, искали вакансии в других местах, переживали из-за ипотеки и отношений. Кто-то говорил, что собирается увольняться, кто-то откладывал это решение еще на несколько месяцев. В курилке могли обсуждать что угодно — кроме того, что действительно происходило наверху.

Но, оказавшись внутри, я все чаще ловила себя на мысли, что эта праздничная атмосфера иногда напоминает красивую обертку. Она делает систему современной, дружелюбной и привлекательной, но не меняет того, что скрывается под ней: непрозрачные решения, зависимость от начальства, административные поручения, которые не обсуждаются, и постепенное привыкание к тому, что вчера казалось ненормальным.

При этом уровень ответственности и количество работы совершенно не соответствовали оплате. Я много на себя брала, старалась все делать хорошо и вовремя и ждала, что за это последует достойная зарплата. Директор отказался повышать мне гонорар, когда я подняла об этом разговор.

Отдельно меня очень выматывала атмосфера постоянного контроля. Директор все время был в движении, что-то проверял, заглядывал в мониторы сотрудников, интересовался, кто чем занимается. Даже если формально это подавалось как обычный рабочий контроль, лично для меня такое присутствие создавало ощущение, что за тобой постоянно наблюдают.

Наверное, именно из совокупности этих вещей и сложилось мое решение уйти. Это было постепенно накопившееся ощущение, что я больше не хочу отдавать столько сил месту, где мне не хватает ни личных границ, ни ощущения свободы, ни адекватной оценки моего труда. Мне хотелось работать там, где профессиональные обязанности остаются профессиональными, где мой голос принадлежит мне, а результат работы действительно соответствует затраченным усилиям.