Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.
Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.
Казалось бы, сейчас на российских рабочих большой спрос: за них конкурируют и российская армия, предлагающая контракты с огромными бонусами, и частные компании, которым нужны сотрудники. Но несмотря на дефицит рук, рабочие не добиваются повышения зарплат, на которое могли бы рассчитывать. Антрополог Джереми Моррис считает, что они хотят быть частью чего-то большего, чем просто деньги, — сообщества, которое вместе делает что-то важное. И у этого стремления есть политический потенциал, полагает он. Однако пока это желание мобилизуют лишь работодатели, чтобы добиться преданности сотрудников.
Моррис — один из немногих социальных исследователей, которые продолжают изучать Россию после 24 февраля 2022. На основе интервью с информантами из российских регионов он написал статью, которая была опубликована весной 2026 года в издании Red Threads. С разрешения редакции мы перевели текст с английского языка и отредактировали его.
- РедакторРедакторДаниил Муравьёв
- ИллюстраторИллюстраторВитя Ершов
- Публикация28 августа 2026 г.
Россияне тоскуют по утраченной солидарности?
Разговоры с Игорем, рабочим из Калужской области, неизменно сворачивают к вопросу о том, «как выжить». Он резюмирует ситуацию с горечью человека, который много раз решал одно и то же уравнение: зарплаты не поспевают за инфляцией военного времени, банковские ставки слишком высоки для получения ипотеки, болезни ребенка достаточно, чтобы потерять работу, а «социальная защита женщин — это юридическая фикция». В этих жалобах нет ничего особенного. Так выглядит обычная жизнь, когда все издержки и риски перекладываются на отдельных людей, которым приходится постоянно крутиться — адаптироваться, строить новые планы, не имея ни финансового, ни эмоционального ресурса, даже когда идет война.
На Западе российскую политическую жизнь интерпретируют через понятия авторитаризма, реваншизма и имперской ностальгии. Согласно этой логике, россияне, поддерживающие Путина или не выступающие открыто против войны с Украиной, якобы выражают коллективную геополитическую идентичность. Эта идентичность, по такому объяснению, основана на уязвленной гордости постимперской нации, чувстве унижения со стороны Запада и обращенном в прошлое стремлении к советскому величию. Это плохое объяснение политического действия и бездействия в России.
Я много лет веду этнографическое исследование моногородов, региональных центров и сельских населенных пунктов в России. Я считаю, что более глубокая обида, которую испытывают россияне, связана не столько с утратой имперского величия, сколько с навязчивым ощущением утраченной возможности быть связанными друг с другом, принадлежать к чему-то большему, чем собственная частная жизнь. Советский проект — противоречивый, насильственный и, в конечном счете, провальный — все же предлагал возможность быть вместе и принадлежать к чему-то большему. То, что осталось после его исчезновения, — ощущение нереализованной возможности быть вместе, — я называю «ощущением отсутствующего присутствия».
Сейчас, в условиях военной России, неудовлетворенное желание быть вместе реализуется в новой форме: корпорации описывают себя как семьи, покровительственно обещая защиту от мобилизации и одновременно насаждая рыночную дисциплину и корпоративную иерархию. Стремление к солидарности перехватывается и кооптируется компаниями. Вместо того чтобы объединяться и коллективно добиваться улучшения условий труда, рабочие встраиваются в корпоративные «семьи» в обмен на сравнительно небольшие преимущества, которые им предлагают работодатели.
Как антрополог я с осторожностью отношусь к широким обобщениям: моя работа всегда привязана к конкретным местам и конкретным периодам времени. Однако Калужская область, где я веду полевые исследования в последние годы, едва ли является исключительным примером чувства утраты и неудовлетворенной потребности в принадлежности.
Как предприятия покупают преданность работников
Я привык видеть своего давнего информанта Никиту в синем рабочем комбинезоне: в нем он работает на предприятии по производству металлических крепежных изделий в особой экономической зоне Калуги, в нем же валяется на диване у себя дома или жарит шашлыки у мангала в самодельном гараже. Когда я снова увидел его в 2023 году, он с гордостью сообщил, что больше не боится призыва: его работодатель оформил ему «бронь», и отсрочка зависит от сохранения его трудоустройства. Взамен Никита демонстративно проявляет корпоративную лояльность: задерживается на работе, усердно трудится и снимается для соцсетей компании.
Этот обмен имеет очевидно транзакционный характер, но он также несет на себе отпечаток ожиданий и чувств, уходящих корнями в советское время. У Никиты и таких же, как он, работников развивается эмоциональная привязанность к фирме: они чувствуют себя включенными в «расширенную корпоративную семью». Другой мой информант, работающий менеджером по персоналу, рассказывал об успехе этой инициативы с удивлением, даже с легким смущением. Он не ожидал, что работники воспримут метафору семьи настолько серьезно.
Отсутствующее присутствие, на котором сегодня играют работодатели, завоевывая лояльность сотрудников, — это не ГУЛАГ, не номенклатура, не сталинский террор, хотя у этих явлений тоже есть свои следы в современной России. Грузино‑российская философиня Кети Чухров точнее других описала набор советских практик, посредством которых люди включались в нечто большее, чем они сами. Заводской коллектив, который организовывал не только производство, но и жилье, уход за детьми, поездки в отпуск и похороны. Профсоюз, который был одновременно социальным клубом, механизмом социальной поддержки и каналом распределения не только зарплаты, но и так называемой «социальной заработной платы»: субсидированных обедов, путевок в санатории, мест в детских садах, доступа к лучшему жилью.
Без демократии, но зато с Wildberries
Как нам протолкнули идею о том, что сервисы должны быть доступны 24/7
В советское время труд означал не только эксплуатацию, но и общественное признание, взаимные обязательства и вовлеченность в коллективную жизнь. С распадом СССР заводские коллективы и профсоюзы рухнули, перешли на рыночную основу или превратились в пустую оболочку. В результате люди лишились не только гарантий трудоустройства, но и социальной жизни, которую организовывала работа. Они утратили ощущение, что находятся в структуре, определяемой общей целью и взаимным признанием, а не просто работают, чтобы прокормить свои семьи.
Провинциальные фабрики и металлообрабатывающие заводы в России после 2022 года пытаются воссоздать нечто подобное, но уже в рамках отдельных предприятий и без опоры на советское государство, неуклюже сочетая советский язык и рыночную дисциплину.
Как рабочие потеряли социальные гарантии
Травма от потери социальных гарантий у россиян гораздо сильнее, чем у большинства британцев или американцев, прежде всего из‑за глубины и исторической близости этого отсутствующего присутствия. Переход от Советского Союза к постсоветской России был стремительным и катастрофическим ускорением процесса лишения социальных гарантий, который в странах западного капитализма растянулся на столетия.
Советское государство брало на себя значительную часть издержек по обеспечению нормальной жизни граждан, но этот комплекс мер социальной поддержки был демонтирован всего за несколько лет после распада СССР. Закрывались или приватизировались детские сады и кружки, исчезали заводские столовые и дома культуры. В результате приватизации значительная часть государственной собственности перешла в частные руки. Здравоохранение и образование формально сохранили статус общественных благ, но хроническое недофинансирование все больше подчиняло их неформальным платежам и рыночной логике.
Перенос ответственности за повседневное выживание с коллективных институтов на домохозяйства на практике означал прежде всего рост нагрузки на женщин. Им одновременно приходилось сохранять оплачиваемую работу (если это удавалось) и обеспечивать выживание семьи за счет собственного труда, продажи имущества или овощей, выращенных на дачных участках.
В обществах, где общественные блага были ограничены столетия назад — как это происходило в европейских странах на заре капитализма, — их утрата со временем стала естественной, укоренилась в здравом смысле. В России же память еще жива: она сохраняется в телах и практиках людей, которые сами обедали в заводской столовой, которые сами были «охвачены» всеобъемлющей сферой влияния советского предприятия. Фантомная конечность болит, потому что ампутация произошла недавно, и нервная система еще не успела адаптироваться. И у этой боли есть политический потенциал.
Почему рабочие в России не бастуют
Полномасштабное вторжение в Украину в феврале 2022 года и последовавшая за ним мобилизация обострили уже существовавший демографический кризис. Военные потери, эмиграция и историческая тенденция к сокращению населения привели к острой нехватке рабочей силы именно в тех секторах, которые испытывали дефицит кадров еще до войны. В первую очередь это коснулось транспорта, логистики и сферы услуг.
В результате переговорная позиция наемных рабочих укрепилась. Они получили возможность чаще отказываться от невыгодных условий и переходить к другому работодателю — то есть чаще «голосовать ногами». Во многих отраслях, особенно в промышленных регионах и крупных городах, зарплаты заметно выросли. Однако рабочие не объединяются в профсоюзы, чтобы по‑настоящему использовать свою переговорную силу и добиться куда более существенных уступок, чем при индивидуальных переговорах с работодателями.
Одного лишь государственного подавления независимых профсоюзов недостаточно, чтобы объяснить эту неспособность к объединению.
Она связана и с тем, как сегодня устроена повседневная жизнь. Рабочие, вынужденные ежедневно расходовать силы на решение элементарных вопросов ухода за детьми, доступа к здравоохранению, жилья и других задач повседневного выживания, располагают гораздо меньшими возможностями для коллективного действия. Раньше часть этой нагрузки брали на себя государство, профсоюзы и предприятия.
Философиня Сильвия Федеричи показала, что превращение вопросов жилья, здоровья и ухода за детьми и пожилыми родственниками в частные проблемы отдельных семей имеет не только экономические, но и политические последствия. Это одно из следствий неолиберализма — политики, предполагающей, что государство отказывается от части своих социальных обязательств, а все больше сфер жизни организуются по рыночному принципу. Измученные, изолированные и лишенные времени и пространства для развития солидарности друг с другом рабочие редко оказываются способны к мобилизации, даже когда их объективное положение делает ее возможной.
Есть и другой механизм, ослабляющий потенциал коллективной организации. Государство военного времени сокращает расходы на здравоохранение и образование и вместо этого предоставляет значительные финансовые стимулы тем, кто готов воевать: контракты на сотни тысяч рублей, выплаты семьям погибших. Предложение очевидно: государство (в корыстных целях) заботится о тех, кто готов умирать. Для тех, кто не готов, остается рынок. Так возникает извращенная моральная экономика: солдатам, которым не повезло умереть по найму, почти не предлагают способов вернуться к мирной жизни.
Это еще один очаг социального напряжения. Многие мужчины, готовые отправиться на войну, и раньше занимали нестабильное положение на рынке труда, им было трудно удержаться на постоянной работе. Значительная часть воевавших по контракту живет в регионах, находящихся в состоянии экономического упадка, что еще сильнее осложняет поиск работы.
Положение таких мужчин дополнительно ухудшает стигматизация. Работодатели воспринимают бывших солдат как потенциально ненадежных сотрудников и опасаются, что у них будут проблемы с психическим здоровьем и злоупотреблением алкоголем и наркотиками. Они также сомневаются, что выходцы из армии достаточно компетентны, раз они решили пойти воевать вместо того, чтобы строить гражданскую карьеру. Государственные программы поддержки ветеранов и их возвращения на рынок труда лишь частично компенсируют эти факторы.
Нам еще предстоит увидеть, в какое политическое движение выльется недовольство, вызванное влиянием войны на условия труда, и какие политики «оседлают» эту волну. Пока же на ней держатся корпорации.
Зачем российские компании называют себя семьями
Включение работников в новую корпоративную среду часто происходит на языке, унаследованном от советского прошлого. Генеральный директор нового завода по производству вентиляционного оборудования в Калуге описывает себя как человека, ответственного за социальную «инфраструктуру» города — почти так же, как когда‑то говорили советские директора предприятий. Рабочие приходят к нему как «просители» — это слово здесь принципиально важно — с просьбами поддержать спортивные секции, общественные проекты и другие инициативы, которые прежде финансировало государство.
Борис, квалифицированный техник этого предприятия, который, благодаря своей работе, также избежал мобилизации, называет своего работодателя «хозяином». Как недавно писала Ксения Черкаева в своей книге о советских формах собственности, термин «хозяин» обозначает не просто владельца предприятия. «Хозяин» предлагает покровительство, но требует лояльности; он обещает защиту, но оставляет за собой право распоряжаться судьбой тех, кто от него зависит.
В антропологии термин «фиктивное родство» обозначает социальные обязательства между людьми, которые не являются биологическими родственниками. В японской корпоративной культуре, например, корпорации часто описываются как «семьи» — и это важная часть японской управленческой идеологии. Социологи Люк Болтански и Эв Кьяпелло отмечали, что в современном капитализме чувство принадлежности к команде заменяет гарантии занятости, которые рабочие постепенно теряли на протяжении последних десятилетий. Однако российский случай сложнее.
В своей этнографии советских колхозов в 1970‑е и позднее Кэролайн Хамфри описывала «коллектив» как ключевой институт советской социальной жизни. Хотя коллективы были привязаны к профессиональной принадлежности, можно сказать, что люди принадлежали своему коллективу. Их идентичность, социальное признание, доступ к общественным благам, чувство цели и принадлежности — все это организовывалось через включенность в коллектив. Поэтому исчезновение коллектива с распадом СССР означало утрату ключевого способа быть включенным в общественную жизнь.
Борис родился уже в 1990 году и с восхищением сравнивает своего директора с Илоном Маском. Но язык, которым он описывает эти отношения, принадлежит другой эпохе. В нем живет советское представление о власти как о личном покровительстве «хозяина» над подчиненными, а не о безличном контракте между работодателем и рабочими, чьи права не зависят от воли начальника.
Где заканчивается забота и начинается эксплуатация
Было бы ошибкой рассматривать это символическое родство лишь как форму идеологического господства, мешающую работникам осознать собственные интересы. История моего информанта Миши показывает, что далеко не все рабочие слепо верят в корпоративную риторику о «компании как семье».
Миша — техник в энергетическом секторе. Казалось бы, в условиях военной экономики его положение должно быть особенно устойчивым. Предприятие, на котором он работает, сталкивается с хронической нехваткой кадров, и начальство вынуждено идти на уступки — соглашаться на гибкий график и другие требования. Потерять квалифицированного специалиста сегодня слишком дорого.
Тем не менее, Миша постоянно следит за рынком труда. Он подолгу изучает вакансии, сопоставляет обещанную зарплату и скрытые условия. Несколько раз он уходил с высокооплачиваемой работы, потому что там от рабочих требовалась самоэксплуатация, которая, по его словам, «не стоит своих денег».
«Верните мне мой» и доллар по 30: почему мы застряли в ностальгии?
И как она заменила нам мечты о будущем
Миша — скептик и прагматик, он хорошо понимает, как устроено корпоративное покровительство рабочих. Он не отвергает его как пустую идеологию, но и не принимает за чистую монету. Скорее, он постоянно оценивает, где заканчивается покровительство и начинается эксплуатация. Он знает, что зарплата состоит из официального оклада и неформальных договоренностей, что обещанное работодателем не всегда совпадает с тем, что работник получает на практике. Как и многие российские рабочие, Миша из личного опыта знает, что норма выработки может незаметно расти намного быстрее, чем зарплата, а постоянное превышение определенного предела усилий в конечном итоге истощает человека и перестает быть выгодным.
Когда мы прощались, Миша сказал, что, возможно, уйдет работать в китайскую автомобильную компанию, «но только при подходящих условиях: нормальный график “пять‑два”, плюс обед и корпоративные безделушки, соответствующие масштабу производства».
Это весьма характерное описание того, какие условия труда рабочий считает справедливыми. Оно наследуется из советского времени и служит набором стандартов — далеко не всегда реализованных на практике, но сохранившихся в памяти. Относительно этих стандартов Миша и другие рабочие оценивают свою ситуацию и поступающие предложения — и часто признают их неудовлетворительными.
Низовой социализм, который многие исследователи прослеживали в культуре российского рабочего класса, пока не привел к открытому политическому противостоянию. Но он проявляется в повседневных оценках и расчетах таких людей, как Миша.
Как солидарность может вырасти из усталости
Россияне чувствуют, что можно быть частью чего‑то большего, что общественную жизнь можно устроить по‑другому. В этом слышится наследие Советского Союза, которое так и не смог вытеснить капитализм. Новой системе не удалось убедить всех, что рыночный обмен — лучшая из возможных форм взаимодействия людей.
Это чувство проявляется в спонтанном решении мужчины средних лет нарубить дров для пожилой соседки в деревне, где я веду исследования, а затем час просидеть с ней на скамейке, беседуя, хотя ему этого и не очень хочется. Оно проявляется в том, как моя соседка Тамара бережно хранит сломанный советский термос, который ее мать когда‑то брала с собой на работу, и в том, как она говорит о «социальной справедливости и ответственности», которые считает наследием советской системы образования.
В этом чувстве есть не только ностальгия по прошлому, но и потенциал будущего — и именно поэтому оно значимо. Его существование показывает, что стремление к коллективной жизни и взаимной поддержке не исчезло. Многие практики, которые я наблюдаю сегодня, вытекают из традиции взаимопомощи — традиции, которую можно назвать социалистической, если не обязательно советской.Но «семейные отношения» на российских предприятиях после 2022 года не являются зачатком социалистической самоорганизации. Работодатели делают реальные уступки рабочим, такие как повышение зарплаты или бронь от мобилизации, но с помощью этой риторики, как сказал бы Грамши, производится согласие рабочих с существующими производственными отношениями.
Однако эта корпоративная интеграция не является окончательной. Ее противоречия очевидны. Забота компании всегда условна и может в любой момент прекратиться. Патернализм начальника на деле остается отношением власти, даже если маскируется под семейное тепло. Защита от мобилизации действует лишь до тех пор, пока она отвечает интересам предприятия и допускается государством. И главное, дефицит рабочей силы никуда не исчезает только потому, что работники испытывают привязанность к своим работодателям.
По мере того как война продолжает истощать человеческие, инфраструктурные и материальные ресурсы страны, становится более вероятным, что рабочие будут использовать свою силу все активнее. Сначала это может проявляться в форме просьб к начальнику, затем — обращений к региональным властям, а со временем, возможно, и в ожиданиях, что проблемы решит «хороший царь». Но одновременно будет усиливаться и другое понимание: у самого большого хозяина в стране нет ни желания, ни способности сделать жизнь людей лучше.
Отсутствующее присутствие похоже на боль фантомной конечности: память о том, что когда‑то существовало нечто большее, чем сумма отдельных жизней. Деревня, город и страна были когда‑то не просто местами, где люди вместе пытались выжить. Завод был не просто одним из работодателей на рынке труда. Государство было не только аппаратом власти и насилия, но и институтом, который обещал — пусть противоречиво и зачастую жестоко — объединить людей вокруг образа общего будущего.
В этой боли есть политический ресурс. Она пока не превратилась в политические требования. Но она существует и уже дает о себе знать.
