День России — день демократии или точка невозврата?

Что такое День России и что мы отмечаем 12 июня?

Если говорить о том, что мы отмечаем сегодня, то, пожалуй, мало кто понимает это в полной мере.

Официально праздник появился весной 1991 года — к первой годовщине принятия Декларации о государственном суверенитете РСФСР. Когда люди не знают деталей, этот документ часто называют «Декларацией независимости России». И тогда неизбежно возникает вопрос: независимости от кого?

На самом деле такое название — скорее калька с американской историиДень независимости США отмечают 4 июля. В этот день в 1776 году была принята Декларация незавсимости США. . В США День независимости связан с освобождением от Великобритании. В российском случае можно было бы сказать, что речь шла о независимости от Советского Союза, однако это звучит довольно абсурдно. РСФСР не могла «отделиться» от Советского Союза так, как это могли сделать другие республики, поскольку находилась в центре союзного государства и занимала большую часть его территории.

Если же обратиться к историческим фактам, то ситуация выглядела следующим образом. Весной 1990 года в РСФСР впервые был избран новый орган государственной власти — Съезд народных депутатов. Этот съезд стал одним из результатов горбачевских реформ и демократического этапа перестройки. В его состав вошло 1068 человек. Одним из первых и наиболее значимых решений съезда стало принятие Декларации о государственном суверенитете РСФСР 12 июня 1990 года.

РСФСР была одной из 15 республик Советского Союза, однако заметно отличалась от остальных. У нее отсутствовали некоторые признаки самостоятельности. Самый показательный пример — партийная система. В каждой союзной республике существовала собственная коммунистическая партия, входившая в состав КПСС. Эти республиканские партии фактически являлись центрами власти на местах.

У РСФСР собственной коммунистической партии не было. С точки зрения политической системы это означало, что республика практически не обладала самостоятельностью и не имела собственных политических институтов, сопоставимых с теми, которые существовали в других союзных республиках.

Декларация, принятая 12 июня 1990 года, стала первым шагом к изменению этой ситуации. Документ зафиксировал стремление РСФСР обрести собственную власть и политическую субъектность, отличную от союзной. С этого момента республика начала претендовать на существование в качестве самостоятельного государства.

Именно поэтому 12 июня можно рассматривать как день рождения современной российской государственности, существующей отдельно от союзного центра.

Можно ли считать этот этап началом формирования сильной президентской власти в России? Декларация стала фундаментом той политической системы, которая существует сегодня?

Да, в значительной степени именно так и было.

После принятия Декларации российский Съезд народных депутатов и новая российская политическая элита фактически не обладали реальной властью. Вся управленческая вертикаль по-прежнему оставалась связанной с КПСС и союзным центром.

Амбиции новой российской власти заключались в том, чтобы освободиться от управления из союзного центра и создать собственную государственность — полноценную суверенную республику под названием Российская Федерация.

Введение поста президента в 1991 году стало первым по-настоящему серьезным и основополагающим шагом. К тому моменту уже существовали Съезд народных депутатов, Верховный Совет РСФСР — высший орган власти республики, и Совет министров. На первый взгляд могло показаться, что необходимые государственные институты уже созданы. Однако проблема заключалась в том, что реальной властью эти структуры не обладали.

Поэтому для новой России требовался более решительный шаг. Таким шагом стало учреждение поста президента в 1991 году. С этого момента президентская власть начинает напрямую ассоциироваться с самим государством. Эта связь сохраняется и сегодня. Мы живем в политической системе, где образ президента во многом отождествляется с образом России как государства.

Символично и то, что первые выборы президента России состоялись 12 июня 1991 года — ровно через год после принятия Декларации о государственном суверенитете. Дата была выбрана специально, чтобы подчеркнуть связь между двумя событиями.

Идеология президентской власти

Какую роль в возникновении российского президентства сыграло противостояние Михаила Горбачева и Бориса Ельцина?

На первом этапе главным двигателем этих процессов было именно противостояние между Ельциным и Горбачевым.

Весной 1990 года, незадолго до принятия Декларации о государственном суверенитете, Съезд народных депутатов РСФСР избрал Бориса Ельцина председателем Верховного Совета РСФСР. На тот момент это была высшая государственная должность в республике.

С этого момента его политическим оппонентом напрямую становится Михаил Горбачев, возглавлявший Советский Союз. В марте 1990 года Горбачев добился введения этой должности и сам стал первым президентом Советского Союза. После этого союзные республики начали перенимать новую институциональную модель и создавать аналогичные посты у себя. Во многом это происходило по инерции: в советской системе было принято копировать конституционные и политические нововведения, сначала появлявшиеся на союзном уровне, а затем распространявшиеся на республики.

Однако Ельцин пошел дальше. Он не просто воспроизвел союзную модель на российском уровне, а превратил институт президентства в важнейший инструмент собственной политической борьбы.

Пост президента РСФСР позволял ему не только укрепить собственные позиции внутри республики, но и создать альтернативный центр власти, способный конкурировать с союзным руководством. В этом смысле российское президентство с самого начала было тесно связано с конфликтом между союзным центром и российской политической элитой и стало одним из ключевых инструментов борьбы Ельцина с Горбачевым.

Главное отличие Ельцина от Горбачева и руководителей большинства союзных республик заключалось в том, что он настоял на прямых выборах президента. Это оказалось чрезвычайно удачным политическим решением.

Горбачев стал президентом СССР не в результате всенародного голосования — его избрал Съезд народных депутатов СССР. Ельцин же понял, что его высокая популярность и поддержка среди населения позволяют ему получить мандат напрямую от граждан.

В результате он добился проведения прямых президентских выборов и одержал на них убедительную победу. Это дало ему сразу несколько серьезных преимуществ. Во-первых, после такого избрания стало очевидно, что уровень общественной поддержки Ельцина значительно выше, чем у Горбачева. В противостоянии между российским и союзным центрами власти это был крайне важный аргумент.

Во-вторых, прямой народный мандат позволил Ельцину выстраивать новую российскую государственность вокруг института президентства. Государственная система начала формироваться как структура, в центре которой находится президент, обладающий особой политической легитимностью.

Многие черты российской политической системы — ее высокая централизация и персонализация власти — действительно берут начало именно в событиях 1991 года.

Кто, на ваш взгляд, был главным идеологом сильной президентской власти в России?

Этот вопрос изучен довольно плохо. Тем не менее, занимаясь этой темой, я бы выделил несколько фигур, сыгравших важную роль в создании модели сильной президентской власти.

Центральную идеологическую роль сыграл Гавриил ПоповГавриил Попов — советский и российский экономист, публицист и политик, один из лидеров демократического движения конца 1980-х — начала 1990-х годов. В 1991 году он стал первым избранным мэром Москвы и сыграл заметную роль в формировании российской политики периода распада СССР. Попов выступал за рыночные реформы и сильную президентскую власть, однако уже в 1992 году ушёл в отставку с поста мэра, после чего сосредоточился на научной и общественной деятельности. . К 1990 году он был одним из самых влиятельных публицистов эпохи перестройки.

Именно Попов одним из первых начал последовательно обосновывать необходимость сильной исполнительной власти. Его логика строилась на том, что существующая система советов и представительных органов власти оказалась слишком слабой и тесно связанной с уходящим советским режимом. По его мнению, политические преобразования требовали появления нового центра власти — сильной исполнительной власти, опирающейся на прямой мандат избирателей.

Отсюда вытекала и ключевая для того времени идея: руководители исполнительной власти должны избираться напрямую гражданами. Характерно, что впоследствии сам Попов стал первым всенародно избранным мэром Москвы.

Что любопытно, сегодня многим исследователям кажется, будто эта концепция была настолько очевидной, что буквально витала в воздухе и не нуждалась в специальном обосновании. Однако источники показывают обратное. Если внимательно читать тексты Попова конца 80-х — начала 90-х годов, видно, что ему приходилось убеждать аудиторию в необходимости сильной исполнительной власти.

Более того, по характеру его аргументации можно понять, что эта идея вовсе не пользовалась всеобщей поддержкой. Многие его оппоненты публично возражали против усиления исполнительной власти, опасаясь, что это может привести к авторитарному перерождению политической системы. Сегодня, оглядываясь назад, мы понимаем, что подобные опасения были далеко не беспочвенными.

Если Попов сыграл ключевую идеологическую роль, то важнейшую техническую и юридическую роль, на мой взгляд, сыграл Сергей ШахрайСергей Шахрай — российский юрист, государственный деятель и один из ключевых участников конституционной реформы начала 1990-х годов. В 1991–1993 годах занимал высокие посты в правительстве России и был одним из основных разработчиков Конституция Российской Федерации, закрепившей сильную президентскую власть и современную систему государственного устройства. Также сыграл важную роль в подготовке Федеративный договор, который помог урегулировать отношения между федеральным центром и регионами после распада СССР. . Именно он стал автором двух важнейших документов, без которых российское президентство в том виде, в котором оно возникло, было бы невозможно.

Осенью 1990 года Шахрай подготовил закон о референдуме, который создал правовую основу для всенародного голосования по вопросу введения поста президента. Затем весной 1991 года он участвовал в разработке закона о президенте РСФСР.

Существует любопытный эпизод, связанный с разработкой закона. Первоначально Шахрай не предусматривал должность вице-президента. Он считал, что этот институт не нужен российской политической системе. Накануне рассмотрения закона о президенте в Верховном Совете Ельцин и Геннадий БурбулисГеннадий Бурбулис — российский политик и государственный деятель, один из ближайших соратников Борис Ельцин в начале 1990-х годов. В 1991–1992 годах занимал пост государственного секретаря России и был одним из главных архитекторов политических и экономических реформ первых лет после распада СССР. Бурбулис сыграл важную роль в подготовке Беловежские соглашения и формировании новой российской государственности, выступая за демократические преобразования и укрепление президентской власти. находились во Франции. И вот, буквально ночью перед заседанием, Ельцин позвонил Шахраю и потребовал срочно внести в законопроект должность вице-президента.

Шахрай был удивлен: проект уже был полностью готов, на следующий день его должны были рассматривать депутаты. По его мнению, вносить столь серьезные изменения в последний момент было совершенно неправильно. Однако Ельцин настоял на своем.

Этот эпизод хорошо показывает, насколько во многом ситуативно и политически складывался институт российского президентства.

Что касается роли Геннадия Бурбулиса, то она была скорее политтехнологической. Именно Бурбулис руководил первой президентской кампанией Ельцина в 1991 году. Судя по всему, идея введения должности вице-президента также могла исходить от него.

Поэтому, если распределять роли между основными участниками этого процесса, я бы описал их следующим образом. Гавриил Попов выступал главным идеологом сильной исполнительной власти. Сергей Шахрай был архитектором ее правовой конструкции. Геннадий Бурбулис выполнял роль политического технолога и организатора. И, конечно, нельзя забывать о Борисе Ельцине, который был не просто бенефициаром этой системы, а ее полноценным соавтором. В конце концов, вся конструкция создавалась под конкретного политика, который должен был провести ее через политическую борьбу и наполнить реальным содержанием.

Можно ли говорить, что идея сильной исполнительной власти пользовалась тогда широкой поддержкой среди сторонников демократических преобразований? Или, напротив, позиция Попова была скорее исключением?

В этом как раз и заключается важный момент. Программные тексты Попова появились в 1990 году, когда в демократическом движении доминировало совершенно иное представление о будущем политическом устройстве страны. Тогда был очень популярен лозунг «Вся власть Советам». После выборов 1990 года многие демократы исходили из того, что власть постепенно уходит из рук КПСС. Более того, сам Горбачев сознательно ослаблял монополию партии и отделял государственные институты от партийных структур.

Возникал вопрос: кому должна перейти эта власть? Для большинства участников демократического движения ответ был очевиден — избираемым представительным органам. Речь шла о тысячах советов по всей стране и десятках тысяч избранных депутатов.

И вот на этом фоне появляется Попов с принципиально иной концепцией. Он фактически утверждает, что сама идея широкого представительства не способна решить стоящие перед страной задачи. Важно понимать, что Попов был убежденным сторонником рыночных реформ. Он выступал за быстрый и радикальный переход от социалистической экономики к рыночной. Исходя из этого, он считал, что существующая демократическая модель, основанная на многочисленных представительных органах и коллективном принятии решений, просто не подходит для проведения столь масштабных и болезненных реформ.

Логика была достаточно простой. Если радикальные преобразования будут зависеть от многочисленных избранных депутатов, то они неизбежно столкнутся с сопротивлением своих избирателей. Как только реформы начнут ухудшать уровень жизни или вызывать общественное недовольство, депутаты окажутся под давлением и будут склонны отказываться от первоначального курса. С точки зрения Попова это означало бы провал реформ.

При этом важно понимать, что Попов был не единственным участником подобных дискуссий. Уже с конца 80-х годов в советской интеллектуальной среде обсуждался вопрос о том, может ли переход от тоталитарной системы к демократии потребовать промежуточной авторитарной стадии. Среди сторонников этой точки зрения были политологи и публицисты, открыто утверждавшие, что демократизация невозможна без периода жесткой власти. Попов же настаивал на том, что речь идет не об авторитарной системе, а о новой форме демократии. Если лидер избран всенародным голосованием, рассуждал он, то его уже нельзя считать авторитарным.

Именно поэтому я бы сказал, что главная заслуга Попова заключалась не столько в изобретении самой идеи сильной власти. Попов сумел предложить для этой идеи новую политическую и риторическую оболочку.

Раскол и невозможность оппозиции

Почему значительная часть советской, а затем и перестроечной интеллигенции, выступавшая за демократизацию страны, в итоге поддержала идею сильной президентской власти?

Да, противоречие здесь, безусловно, есть. Но было бы неверно говорить, будто вся перестроечная интеллигенция поддержала идею сильной исполнительной власти. Внутри этого сообщества произошел глубокий раскол. Просто в исторической памяти гораздо лучше сохранилась позиция той части демократического лагеря, которая в итоге одержала политическую победу. Те же, кто проиграл этот спор, во многом оказались забыты.

На эту тему есть замечательная книга молодого канадского исследователя Гийома Совэ, недавно переведенная на русский язык. По сути, автор отвечает, как получилось, что люди, вдохновлявшиеся идеями Андрея СахароваАндрей Сахаров — выдающийся советский физик-теоретик, один из создателей советской водородной бомбы, академик АН СССР и лауреат Нобелевская премия мира. С конца 1960-х годов он стал одним из главных критиков советской политической системы, выступая за права человека, политические свободы и ядерное разоружение, за что подвергался преследованиям и был отправлен в ссылку в Горький. В годы перестройки Сахаров вернулся в публичную политику как народный депутат СССР и стал одним из символов демократического движения, выступавшего за правовое государство и ограничение власти государства над гражданами. , выступавшие за свободу и демократию, в итоге в 1993 году поддержали решения, противоречащие этим принципам.

Демократическое движение конца 80-х годов прекрасно справилось со своей первоначальной задачей. Оно помогло разрушить политическую монополию КПСС и демонтировать старую партийную систему. Но после оно столкнулось с внутренним расколом. Выяснилось, что у входивших в него либералов и социалистов нет единого видения будущего страны.

После августовского путчаАвгустовский путч — попытка государственного переворота, предпринятая группой советских руководителей 19–21 августа 1991 года с целью остановить распад СССР и сохранить власть союзного центра. Заговорщики из Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП) объявили о введении чрезвычайного положения и фактически отстранили от власти президента СССР Михаил Горбачёв. Провал путча благодаря сопротивлению сторонников демократии во главе с Борис Ельцин резко ускорил распад Советского Союза и привёл к переходу политической власти от союзных органов к руководству Российской Федерации. и особенно с конца 1991 года этот скрытый конфликт начинает превращаться в открытый раскол. При этом он совпадает с другим важным процессом — разделением по отношению к новой власти.

Часть демократического движения интегрируется в ельцинскую систему. Эти люди получают должности в государственных структурах, входят в органы власти, занимают министерские посты и становятся частью нового политического режима. Однако значительная часть прежнего демократического лагеря не находит себе места в новой системе.

Для многих это стало серьезным потрясением. Они рассчитывали, что останутся важными участниками политического процесса, однако уже с осени 1991 года Ельцин постепенно перестает ориентироваться на демократическое движение как на своего основного союзника.

С точки зрения Ельцина логика была достаточно понятной. Политическая задача, ради которой создавалась широкая демократическая коалиция, была выполнена. Теперь, как ему казалось, необходимо было не вести общественное движение, а строить новое государство. Для решения этой задачи прежняя демократическая коалиция уже не была ему особенно нужна.

Для части демократического лагеря логика была примерно такой: если действия Ельцина не вполне соответствуют прежним демократическим лозунгам, то это не имеет принципиального значения. Главное — поддержать президента и проводимые им реформы.

Однако существовала и другая часть демократического движения, которая постепенно переходила в оппозицию к Ельцину. Эти люди не отрицали значение президентских выборов и не ставили под сомнение демократическую легитимность самого президента. Но они считали, что демократизация не может ограничиваться избранием главы государства.

После избрания президентом Ельцин фактически заблокировал дальнейшее распространение выборных механизмов на нижестоящие уровни власти. Именно вокруг этого вопроса во многом и сформировалась демократическая оппозиция внутри самого демократического лагеря.

Однако в политическом смысле эта группа оказалась в крайне невыгодном положении. К началу 90-х годов она уже не могла мобилизовать массовую поддержку так, как это удавалось демократическому движению в борьбе против КПСС или против союзного центра. Протест против Ельцина не обладал той же объединяющей силой, какой раньше обладала борьба против советской системы.

В результате сторонники более последовательной демократизации проиграли политическую конкуренцию тем, кто сделал ставку на поддержку президента.

Как конфликт между сторонниками быстрых рыночных реформ и тем, что они сами нередко называли «популистским большинством», стал одной из причин усиления президентской власти?

Проблема в том, что Попов предсказывал появление «популистского большинства», которое будет мешать реформам. Но в реальности все произошло несколько иначе.

К тому моменту, когда Ельцин, уже став президентом, начал рыночные реформы — формально они стартовали в январе 1992 года, хотя необходимые полномочия он получил еще осенью 1991-го, — массовый политический энтузиазм в стране уже во многом исчерпался.

Возможно, в этом и заключается главный парадокс: того самого «популистского большинства», которого опасались реформаторы, фактически не возникло. Люди просто устали от политики. После двух лет непрерывной мобилизации, митингов и политической борьбы интерес к общественной активности начал быстро снижаться. Все меньше людей выходило на демонстрации, участвовало в акциях или пыталось влиять на депутатов.

Отчасти это была естественная усталость после революционного подъема. Невозможно долго жить в состоянии постоянной политической мобилизации. Но не менее важную роль сыграла экономическая ситуация.

К концу 1991 года экономический кризис достиг такой глубины, что многим людям стало уже не до политики. Теперь они были вынуждены заниматься собственным выживанием.

Те, кто в начале 90-х быстро зарабатывал деньги в новых коммерческих структурах и кооперативах, как правило, не составляли ядро демократического движения. Зато многие из тех, кто действительно участвовал в митингах, занимался общественной деятельностью и поддерживал демократические преобразования, работали, например, в научных институтах или других бюджетных организациях.

Именно эти люди особенно тяжело переживали начало экономических реформ. К концу 1991 года многие научные учреждения сокращали сотрудников, рушились привычные карьерные траектории, исчезала экономическая стабильность. Поэтому значительная часть активных сторонников демократического движения просто оказалась вынуждена переключиться с политики на решение повседневных проблем.

Да, в начале 90-х начала формироваться новая оппозиция — вокруг Верховного Совета, вокруг различных национал-патриотических и радикальных политиков, таких как Виктор Анпилов. Но эта оппозиция оказалась сравнительно слабой именно потому, что ей не удалось превратить массовое социальное недовольство в массовое политическое действие.

Если смотреть на социологические опросы, то в 1992 году огромное число людей были недовольны реформами, испытывали серьезные трудности и считали, что преобразования необходимо смягчать, дополнять социальной политикой. Но одно дело — недовольство, и совсем другое — политическая мобилизация. Превратить это недовольство в организованное политическое движение никто так и не смог.

Влияние рыночной реформы

Действительно ли радикальные рыночные реформы требовали такой концентрации власти в руках президента, как считали многие реформаторы начала 90-х? Были ли у России другие варианты проведения реформ, которые не предполагали столь сильного усиления президентской власти?

Если говорить о конце 1991 года, когда реформы уже запускались, то я скорее согласен с тем, что пространство для альтернатив тогда действительно было крайне ограничено. Проблема заключалась в том, что к концу 1991 года экономическая ситуация была настолько тяжелой, что практически никто не был готов взять на себя ответственность за ее исправление. До этого варианты существовали. Были различные проекты реформ, в том числе союзные программы, которые по разным причинам так и не были реализованы. Однако среди альтернатив практически не было готового и проработанного плана действий, который можно было бы немедленно взять и реализовать.

Поэтому было бы неверно представлять конец 1991 года как выбор между хорошо подготовленным мягким сценарием реформ и хорошо подготовленным радикальным сценарием. На тот момент такого выбора уже фактически не существовало. Если говорить о том, зачем вообще была нужна сильная исполнительная власть, то здесь есть вполне практический аргумент. Для проведения любых масштабных реформ необходим государственный аппарат, способный их администрировать.

Возьмем, например, приватизацию. Один из вариантов предполагал передачу небольших предприятий — булочных, парикмахерских, мастерских — самим трудовым коллективам. На мой взгляд, это вполне разумная идея. Вместо того чтобы предприятиями управляли назначенные чиновники, собственниками и управляющими становились бы сами работники.

Представим, что коллектив работников получил в собственность успешную булочную в центре города. Формально предприятие теперь принадлежит ему. Но что произойдет, если появятся люди, которые решат просто забрать этот бизнес силой? В начале 90-х такие ситуации были вполне реальны. Тогда владельцам пришлось бы обращаться за защитой к государству — в милицию, в суды, в другие государственные структуры.

Поэтому для многих реформаторов вопрос заключался не столько в том, нужна ли сильная исполнительная власть сама по себе, сколько в том, что без дееспособного государства многие экономические реформы вообще невозможно было реализовать на практике.

Другое дело, что дальнейшее развитие пошло совсем по другому сценарию. Вместо формирования массового слоя собственников началась концентрация собственности в руках сравнительно узких групп. Многие ожидали, что приватизация создаст миллионы собственников, но на практике она во многом привела к появлению небольшого числа очень богатых людей. Это стало одним из главных разочарований того периода.

Кроме того, здесь есть еще один важный парадокс. Главные оппоненты Ельцина и ГайдараЕгор Гайдар — российский экономист, политик и главный архитектор радикальных рыночных реформ начала 1990-х годов. В качестве исполняющего обязанности председателя правительства России в 1991–1992 годах он провёл программу «шоковой терапии»: либерализацию цен, начало приватизации и переход от плановой экономики к рыночной. Сторонники считают, что реформы Гайдара помогли избежать экономического коллапса после распада СССР, тогда как критики связывают их с резким падением уровня жизни и ростом социального неравенства. в Верховном Совете — прежде всего Руслан ХасбулатовРуслан Хасбулатов — российский экономист и политический деятель, председатель Верховного Совета России в 1991–1993 годах. Первоначально он поддерживал реформы и был союзником Борис Ельцин, однако затем стал одним из главных лидеров парламентской оппозиции президенту. В ходе Конституционный кризис 1993 года Хасбулатов возглавил сопротивление Верховного Совета роспуску парламента, а после поражения был арестован, но позднее амнистирован. и его союзники — вовсе не выступали за более мягкий вариант преобразований. Во многих вопросах они, наоборот, предлагали гораздо более жесткие методы государственного вмешательства.

Их альтернатива заключалась не в ограничении власти государства, а скорее в возвращении к административным механизмам управления экономикой. По сути, речь шла о том, чтобы решать хозяйственные проблемы за счет прямого государственного принуждения. Для реализации такой политики требовалась бы не менее, а возможно и более сильная государственная власть.

Если говорить о политических проектах начала 90-х, существовал ли тогда реалистичный альтернативный путь развития?

Я все-таки думаю, что такая альтернатива существовала. Идея, которую продвигал Попов, — что советы по своей природе недееспособны, что большое количество людей не способно договориться и принимать решения коллективно, — это все же определенное предубеждение.

Если смотреть на реальную ситуацию начала 90-х, то советы действительно работали далеко не идеально. Они часто не могли быстро принимать решения, много спорили, нередко демонстрировали неэффективность. Отчасти именно поэтому откладывались многие реформы. Это правда.

Но правда и в том, что демократическому самоуправлению невозможно научиться за один день. Многие оппоненты Попова тогда как раз говорили, что демократия — это навык, который вырабатывается постепенно. Нужно время, чтобы люди научились управлять коллективно и нести ответственность за принимаемые решения.

Поэтому я считаю, что возможность избежать суперпрезидентской модели существовала. Это не значит, что советы можно было оставить в неизменном виде. Их, безусловно, пришлось бы серьезно реформировать. Многие механизмы были несовершенными, сама система во многом создавалась наспех. Но это не означает, что ее нужно было ликвидировать.

Другой вопрос — можно ли было с такими слабыми и неопытными советами избежать экономического коллапса без концентрации власти в руках президента. Это действительно сложный и спорный вопрос.

Сторонники Ельцина до сих пор утверждают, что нет. По их мнению, если бы не была создана сильная президентская власть, если бы Ельцин не получил чрезвычайные полномочия и не ограничил влияние советов, страна просто не справилась бы с кризисом. Экономика окончательно развалилась бы, разрушились бы системы производства и распределения, возник бы полноценный хозяйственный коллапс.

И надо признать, что в тот момент такие опасения выглядели вполне правдоподобно. Ситуация действительно была крайне тяжелой.

Но если смотреть на эти события из сегодняшнего дня, то мне все же ближе идея попытаться сохранить и развивать демократические институты, не допуская чрезмерной концентрации власти. Потому что мы видим и последствия противоположного выбора. Та модель сверхцентрализованной власти, которая в итоге сформировалась, тоже привела страну к серьезному кризису и явно не привела туда, куда рассчитывали ее создатели.

Насколько вообще в общественной дискуссии начала 90-х обсуждались такие вещи, как сильные профсоюзы, трудовые права и другие механизмы социальной защиты, которые во многом обеспечивали тот уровень жизни, на который тогда ориентировались сторонники реформ? Был ли разговор о заимствовании подобных институтов с Запада или интерес ограничивался в основном устройством государства и экономики?

На самом деле рабочее движение тогда существовало и играло очень важную роль. Весной 1991 года мощные шахтерские забастовки, начавшиеся в Кузбассе и распространившиеся по всему СССР, стали серьезным политическим фактором. Забастовочные комитеты в отдельных городах фактически временно выполняли функции власти.

Ельцин очень удачно воспользовался этим недовольством союзным центром и сумел привлечь шахтеров на свою сторону. Их поддержка была важна в том числе для получения им чрезвычайных полномочий. Политическая элита всерьез опасалась, что забастовки могут парализовать экономику.

Но после победы Ельцина этот союз быстро распался. Рабочие поддержали его, а затем обнаружили, что новая власть ориентируется уже на совсем другие приоритеты. Многие почувствовали себя обманутыми.

При этом интерес демократического движения к рабочему вопросу во многом был тактическим. В конце перестройки собирали деньги в поддержку бастующих, проводили акции солидарности, но за этим редко стояло представление о том, что независимое рабочее движение и профсоюзы должны стать важным элементом новой политической системы.

Забастовки воспринимались как временная форма политической мобилизации, но почти никто не обсуждал создание сильных независимых профсоюзов как постоянного института. Во многом это было связано с советским опытом. Для большинства людей профсоюз ассоциировался не с защитой трудовых прав, а с бюрократической структурой, которая собирает взносы и распределяет путевки. Поэтому многие перестроечные либералы вообще воспринимали профсоюзы как пережиток советской системы.

Конечно, были левые интеллектуалы и политики — например, Борис КагарлицкийБорис Кагарлицкий — российский социолог, политолог и один из наиболее известных представителей левой интеллектуальной оппозиции в постсоветской России. В 1990-е годы он последовательно критиковал либеральные реформы, приватизацию и социальные последствия перехода к рыночной экономике, выступая с позиций демократического социализма. Кагарлицкий участвовал в деятельности левых общественных движений и стал одним из заметных аналитиков, пытавшихся предложить альтернативу как ельцинскому курсу, так и советскому реваншизму. или Александр ШубинАлександр Шубин — российский историк, публицист и один из заметных представителей демократического социалистического движения в постсоветской России. В 1990-е годы он участвовал в работе левых политических организаций, выступавших против как коммунистического реваншизма, так и радикальных рыночных реформ, отстаивая идеи самоуправления и социальной демократии. Шубин стал одним из ведущих интеллектуалов российской левой среды, сочетая политическую деятельность с исследованием революций, общественных движений и истории социализма. , — которые говорили о важности независимого рабочего движения и профсоюзов. Но их влияние было довольно ограниченным. Они предупреждали, что без сильных профсоюзов и организованного рабочего представительства новая политическая система окажется несбалансированной, однако эти аргументы тогда практически не были услышаны.

Поэтому, когда в начале 90-х обсуждали западные модели, чаще спорили о президентских и парламентских системах, чем о профсоюзах, коллективных переговорах или трудовых правах. Этот аспект западного опыта оказался почти полностью вне поля зрения.

Здесь напрашивается интересное сравнение с Францией. Там в 80–90-е годы многие либеральные реформы сталкивались с сопротивлением сильного профсоюзного движения, которое оставалось важным политическим игроком. Поэтому получается, что в России заимствовали западные политические институты, но почти не обращали внимания на такие элементы, как профсоюзы и организованное рабочее движение. Можно ли сказать, что представления о «западной модели» тогда были довольно выборочными и упрощенными?

Абсолютно. Представления о западных моделях были абсолютно некорректными.

Кроме того, на все это наложилась деиндустриализация. Когда экономика растет, рабочие обычно усиливают свои позиции, потому что могут эффективнее отстаивать свои интересы. Но в начале 90-х происходило обратное: предприятия массово закрывались, людей увольняли, трудовые коллективы распадались.

А вместе с ними распадалась и социальная база рабочего движения. Люди переставали ежедневно встречаться на заводах, теряли организационные связи и оказывались заняты прежде всего собственным выживанием. Каждый искал способы заработать и приспособиться к новым условиям.

Поэтому экономические реформы объективно ослабляли профсоюзное и рабочее движение. В этих условиях уже к 1992 году сформировать сильное массовое рабочее движение было крайне сложно. Структурные изменения в экономике работали против него.

Можно ли выделить момент, когда Россия окончательно свернула на путь суперпрезидентской системы? Когда именно была заложена та модель власти, с последствиями которой мы сталкиваемся сегодня: в 1991 году, во время кризиса 1993 года или уже позже, после выборов 1996 года?

Я бы не говорил об одной точке невозврата. Скорее, это был процесс, у которого были завязка и развязка.

Завязка произошла весной 1991 года, когда демократическое движение поверило в идею президентства и сделало ставку на сильного президента. Референдум о введении поста президента в марте 1991 года и президентские выборы 12 июня 1991 года стали началом этой политической траектории. После этого вернуть развитие страны к более децентрализованной и представительной модели было уже очень сложно.

Осень 1993 года я бы назвал развязкой этой истории. Именно тогда произошла окончательная победа президентской власти над представительной. То, что раньше существовало как тенденция, стало политической реальностью.

Что касается 1996 года, то я не считаю эти выборы каким-то новым поворотом. К тому моменту основные принципы системы уже были заложены. Россия уже стала президентской и в значительной степени персоналистской политической системой.

До сих пор продолжаются споры о том, где именно следует искать истоки современного российского авторитаризма. Многие связывают их с выборами 1996 года, другие — уже с эпохой Путина после 2000 года. При этом часть политической и интеллектуальной элиты 90-х по-прежнему не согласна с тем, что проблемы были заложены еще в ельцинский период.

В этом смысле история возникновения сильной президентской власти помогает по-новому взглянуть на устройство современного российского государства. Какие споры начала 90-х, на ваш взгляд, остаются актуальными сегодня? И что они могут подсказать нам о будущем России и о том, какую политическую систему стоит строить после нынешнего периода?

На мой взгляд, ключевым периодом для понимания современной России являются именно 1990–1993 годы — то, что иногда называют Первой Российской республикой. При этом этот период почему-то остается в тени. Очень много внимания уделяется 1996 году, но без понимания событий 1990–1993 годов невозможно понять природу постсоветского российского государства.

Главный вывод, который я бы сделал, заключается в том, что российская государственность с самого начала строилась вокруг президентской власти. Формально существовали парламент, правительство, суды и другие институты, но сама конструкция была устроена так, что все они в конечном счете выводились из президентской власти и зависели от нее. Эта логика начала складываться в 1991 году и окончательно закрепилась после 1993-го.

Отсюда и второй вывод. Если в будущем в России начнутся демократические преобразования, то главный урок начала 90-х состоит в том, что нельзя сводить демократию к выборам сильного президента. Мне кажется ошибочной популярная идея, что Россия изначально создавалась как демократическое государство, а потом просто свернула не туда. Скорее, она создавалась как государство с сильным президентским центром, который рассматривался как главный источник политической власти.

Поэтому споры начала 90-х остаются актуальными и сегодня. Они заставляют задуматься не только о том, кто должен находиться у власти, но и о том, как вообще должна быть устроена власть, если целью является демократическое развитие страны.