Илон Маск стал первым в истории триллионером

Как Илон Маск стал триллионером

Во время подготовки мы шутили, что начнём с вопроса: как стать таким же крутым, как Илон Маск? Я сформулирую его так: что именно он понял о современном мире, что позволило ему добиться успеха?

Куинн: Есть несколько трендов, которые Маск смог оседлать на пути к межгалактическому богатству. В первую очередь, это цифровой капитализм, который стал фоном для развития его компаний. Еще одна составляющая его успеха — «зелёный капитализм», попытка осуществить энергетический переход, сохранив частную собственность и ценовой механизм.

Ключевой момент, который может удивить людей, плохо знакомых с биографией Маска, — это центральная роль оборонного сектора и войны против терроризмаВойна против терроризма (War on Terror) — военная кампания США против терроризма, начатая в ответ на теракт 11 сентября 2001 года. Включала крупные военные операции, в том числе вторжение в Афганистан в 2001 году с целью свержения правительства «Талибана», укрывавшего «Аль-Каиду», и вторжение в Ирак в 2003 году. Эта кампания вызвала серьезную критику из-за жертв среди гражданского населения, пыток, слежки, бессрочного содержания под стражей и финансовых издержек. Некоторые исследователи полагают, что война против терроризма не закончилась до сих пор., которая стала очень важным источником его обогащения. Тема симбиоза крупного бизнеса с государством проходит через всю книгу: Маск раз за разом находил моменты, когда можно подключаться одновременно и к государственному: и к потребительскому спросу.

Бен: Мы рассматриваем Маска как воплощение сегодняшней политико-экономической системы. Эта система вырастает из ряда исторических течений последних четырех-пяти десятилетий. Если проследить жизнь и карьеру Маска по ключевым этапам развития глобального капитализма, можно увидеть, как в процессе создания своих компаний он фактически, во многом не осознавая этого, собирает воедино ансамбль исторических сил, которые мы называем маскизмом.

То есть, маскизм — это способ осмысления последних сорока лет, позволяющий взглянуть на историю под альтернативным углом. Наша мотивация при написании книги заключалась не столько в попытке залезть в голову Маску и однозначно объяснить его поведение. Нас больше интересовало, что можно увидеть, если посмотреть на современную ситуацию через фигуру Маска: как мы оказались в нынешнем кризисе и какие аналитические инструменты могли бы разработать, чтобы в нем сориентироваться?

Почему американское государство стало так сильно полагаться на частный сектор и, в частности, на Маска, даже для базовых задач вроде обороны?

Бен: Чтобы ответить на этот вопрос, нужно посмотреть на компании Маска по отдельности. SpaceX была основана в 2002 году, в первый год войны против терроризма. По сути, то, что она обещала своим клиентам — это резкое снижение стоимости вывода спутников на орбиту, изначально для американских военных. Неслучайно сейчас SpaceX контролирует около 90% запусков в Соединенных Штатах, а также подавляющее большинство всех запусков военных и разведывательных спутников США.

В 2000‑х госсектор под влиянием Дональда Рамсфелда, тогдашнего министра обороны, искал способы нарастить свои возможности. Считалось, что американским вооруженным силам нужна модернизация, чтобы вести войну против терроризма, а добиться этого планировалось через обращение к частному сектору, которому, как они считали, присущи динамизм, стремление к повышению эффективности и инновационный дух, особенно характерный для небольших высокотехнологичных компаний. Под это описание идеально подходила SpaceX.

Так, политические элиты США сделали политический и идеологический выбор, который мы можем назвать неолиберальным: государственный сектор вынужден обращаться к частному как к источнику динамизма, потому что сам по себе он забюрократизирован, склеротичен, медлителен и не способен к инновациям.

Стремительное расширение американского силового аппарата в годы после терактов 11 сентября сопровождалось его приватизацией. Частные компании, от SpaceX до BlackwaterАмериканская частная военная компания, участвовавшая в войнах в Ираке и Афганистане. , начали играть все более значимую роль в обеспечении безопасности, которая трактовалась очень широко.

Какие последствия у этого выбора?

Бен: SpaceX и в самом деле удалось за два десятилетия снизить стоимость вывода спутников на орбиту более чем на 90%. Так что результаты этой компании соответствуют тому, что она изначально обещала.

Однако из‑за этого возникает ситуация, в которой одна компания (фактически один человек, Илон Маск) контролирует около 90% американских орбитальных запусков и примерно половину всех запусков в мире.

И именно так мы понимаем динамику «суверенитета как услуги»: по мере того как государства обращаются к частным акторам вроде SpaceX, чтобы увеличить свои возможности, у них возникает зависимость от них. Суверенитет действительно усиливается благодаря использованию этих фирм и технологий, это не иллюзия. Но этот суверенитет имеет свою цену: не только финансовую, связанную с необходимостью тратить деньги на услуги, предоставляемые частными игроками, но и политическую, поскольку вы уступили свой суверенитет частному актору.

Государство как институт в результате таких отношений становится мощнее или, наоборот, слабее?

Бен: В рамках неолиберального подхода государство нужно только для того, чтобы обеспечивать соблюдение правил игры, оставляя всё остальное частному капиталу. То, что мы наблюдаем сейчас с Маском и другими предпринимателями (мы можем называть госкапитализмом или симбиозом государства и частного сектора) — это куда более странная ситуация.

Маскизм предполагает увеличение мощи государства через использование частного сектора. Речь не о попытке уменьшить государство, ограничить его ролью арбитра. На самом деле речь о расширении возможностей государства, особенно в области применения насилия, через переплетение с частными компаниями. Эта система берет свое начало в неолиберализме из неолиберализма, но, на мой взгляд, её уже нельзя описывать как неолиберальную.

Как складывались идеи Маска?

Вы пишете о взрослении Маска в ЮАР времен апартеида. В стране тогда, по вашим словам, белое меньшинство пыталось защитить себя, инвестируя в технологии и локальное производство, чтобы минимизировать зависимость от внешних поставщиков. Как эти идеи повлияли на Маска?

Куинн: Южноафриканские власти делали упор на вертикальную интеграциюВертикальная интеграция — это стратегия, при которой компания самостоятельно контролирует несколько этапов своего производственного процесса или реализации своей продукции, а не полагается на внешних подрядчиков. Например, SpaceX производит и двигатели ракет, и электронное оборудование внутри них, и сама собирает ракеты. производства, сокращение цепочек поставок и возвращение производства в страну. Этот подход отчетливо присутствует в компаниях Маска и довольно рано становится их конкурентным преимуществом, в том числе компании SpaceX.

В нулевые это считалось маргинальным: большинство предпринимателей искали способы сократить затраты на труд и производственные издержки, перемещали производство в страны с дешевой рабочей силой. Они были уверены, что международное экономическое право защитит их инвестиции в других странах и обеспечит, что товары без особых препятствий доберутся из точки А в точку Б.

Но в конце 2010-х подход Маска удачно совпал со сменой общественных настроений, когда страны стали рассматривать мировой экономический порядок скорее как игру с нулевой суммой, чем как пространство сотрудничества и взаимодействия. Страны (в первую очередь, США и Китай) стали все больше видеть друг в друге соперников, а не союзников.

В этом есть историческая ирония: Южная Африка времен апартеида, которая в то время казалась самым отсталым государством, на самом деле оказалась прототипом нынешней реорганизации мирового порядка. Другой прообраз этой реорганизации — Израиль. Это высокотехнологическое, этнонационалистическое, милитаристское государство, которое одновременно заручается поддержкой общества через крайне правую риторику о защите крови своих жителей и много инвестирует в тесные отношение между государством и частным сектором.

Насколько вообще для Маска и маскизма важен правый повороИлон Маск голосовал за Демократов до 2022-го года и в целом высказывался в поддержку, например, экологической повестки. В 2024-м он активно поддерживал Дональда Трампа и с тех пор он поддерживает крайне правых. т? Это только идеология или за ним стоит практическая логика?

Куинн: Я вижу в нем решение проблемы легитимности. Если прослеживать маскизм как политико‑экономическую форму от ЮАР времен апартеида до 2010‑х годов, его характерная черта не столько в его яростно правом содержании, сколько в способности предоставлять модель национальной самодостаточности без полного разрыва с глобальным рынком. Это третий путь, которым пошла Южная Африка и Китай: внутренне укреплять себя, развивая отечественные отрасли, но при этом привлекать инвестиции из‑за рубежа, не пытаясь полностью изолировать себя.

Поворот Маска к более антимигрантской риторике и идее расового превосходства — это отчасти результат убеждения, что, когда люди и данные находятся не на своем месте, общество распределяет свои ресурсы неэффективно. Он полагает, что это инженерные проблемы, которые можно решить через вмешательство «на уровне кода»: например, через базы данных социальных служб американских городов, в которых нужно вылавливать «нелегальных» мигрантов.

Мы также считаем, что Маск предлагает садистское удовольствие, основанное на расовой ненависти, как альтернативу любому другому социальному договору. В рамках его модели мира вы, возможно, не сможете позволить себе Tesla, но зато можете смотреть мемы о том, как плачущих мексиканских женщин вылавливают в Walmart. Это удовольствие как бы компенсирует отсутствие тех материальных и социальных благ, которые его проект большинству людей предоставить не способен.

Бен: Одно из ключевых исторических течений, из которых вырастает маскизм, — это тенденция к деглобализации, которая существует уже около десятилетия. Это тенденция к восприятию глобальной экономической интеграции как источника риска, уязвимости. Из‑за этого государствам нужно укреплять свои границы, им нужно принимать более жесткие меры иммиграционного контроля. Но им также нужно внедрять инициативы, которые повышают их экономическую самодостаточность, будь то возврат производства в свою страну, перенос его к союзникам и так далее.

С этим также связана определенная расовая политика: если вы думаете о разделении человечества по расовым и национальным категориям, это может быть аргументом в пользу более разграниченного мира. Такой мир создает экономические возможности для фигур вроде Маска, для которого более концентрированная, деглобализированная и националистическая форма производства всегда была более предпочтительной.

Но я бы добавил, что мы не считаем, что у правого поворота Маска есть очевидное функциональное объяснение. Очевидно, есть моменты, когда его идеология вредит его материальным интересам. Хороший пример — это его опыт с DOGEДепартамент государственной эффективности — структура (да, названная в честь мема с собакой), возглавляя которую Илон Маск должен был сокращать расходы на государства и повышать эффективность госуправления. На практике DOGE стремился централизовать государственные базы данных, автоматизировать принятие решений и расширить возможности государственного контроля и надзора под лозунгами борьбы с неэффективностью и мошенничеством. Журналисты и аналитики утверждают, что сокращения госрасходов в результате деятельности этой организации практически не произошло. . Весной 2025 года он покинул Белый дом очень непопулярным, а продажи Tesla, особенно на европейских рынках, страдают от его репутации. Так что между его идеологией и его финансовыми интересами не всегда существует прямая взаимосвязь.

Что ждет человечество, если влияние Маска продолжит расти

В недавнем интервью Маск рассуждает о якобы неизбежном развитии ИИ и о том, как это изменит мир. В этом образе почти нет места для людей. Какое будущее рисует маскизм и где в нем люди?

Бен: Маскизм — очень постчеловеческое мировоззрение. Он стремится максимально усилить человеческое тело и разум с помощью технологий и одновременно вытеснить людей из производственного процесса через массовую автоматизацию — будь то робототехника или большие языковые модели, в которые сам Маск активно инвестирует. Если смотреть в более долгой перспективе, человечество занимает все меньшую долю в составе гигантского кибернетического коллектива и как бы передаёт свой интеллект машинам, которые сначала догоняют его по возможностям, а затем превосходят.

Сложный вопрос заключается в том, как добиться согласия людей на устройство мира, в котором они все больше исключаются из экономики и общественной жизни в целом.

Я думаю, этот вопрос остается без ответа. При этом важно смотреть на Маска как на проявление более широких процессов. Легко списать эти образы будущего на то, что он перечитал научной фантастики или принял слишком много кетамина. Но тенденции, которые он описывает, — лишь гипертрофированная версия того, во что верят и более сдержанные фигуры вроде Дарио АмодеиГлава Anthropic и Сэма АльтманаГлава OpenAI. Они тоже считают, что общий искусственный интеллектOpenAI в своём уставе определяет общий искусственный интеллект ("AGI") как "высокоавтономные системы, которые превосходят человека в выполнении большинства видов работы, имеющих наибольшую экономическую ценность". уже близок и что мы к нему придем, если бросим на эту задачу еще больше вычислительных мощностей.

Куинн: Образ Маска как героя, спасающего человечество, был связан с тем, какие продукты он в тот момент продавал. Когда он продвигал Tesla, он продавал мечту о массовом «электрифицированном процветании», в которой мобильность больше не несет в себе вины за сжигание ископаемого топлива.

Но коммерческая привлекательность ИИ состоит как раз в замене людей. Невозможно продать ИИ инвестору, не сказав, что это позволит избавиться от крупнейшей статьи расходов в любом бизнесе — на человеческий труд. Отсюда вытекает это античеловеческое предложение, которое разработчики ИИ очень стараются сгладить, но пока у них это не получается.

Какое политическое устройство предлагают компании, развивающие искусственный интеллект?

Бен: Формирующийся порядок выглядит хрупким: если открыто сказать, сколько инфраструктуры, энергии и земли потребуется для дальнейшего развития ИИ, это разозлит очень многих. Мечта Маска об орбитальных дата-центрах, техническую реализуемость которой многие эксперты ставят под сомнение, на самом деле служит ответом на эту проблему. Это попытка не добиваться согласия людей на расходование энергии и земли, разместив центры обработки данных в космосе.

Куинн: Недавно OpenAI опубликовали свое предложение по политике в эпоху ИИ, где представили идею универсального базового капитала — доли в прибыли ИИ-компаний, которую получали бы все люди. Это гораздо более содержательное предложение, чем все, что до сих пор озвучивал Маск. Они хотя бы пытаются признать проблему и начать политическую дискуссию. Маск же сводит любое сопротивление планам технологических компаний к мемам про «воукизм» и «коммунизм», и это не выглядит как выигрышная стратегия в долгосрочной перспективе.

Бен: Забавно, что ИИ-компании как будто пытаются по-быстрому пройти всю историю политической мысли в поисках механизмов легитимации. Предложение OpenAI можно рассматривать как своего рода государство всеобщего благосостояния. Anthropic экспериментирует с конституционным ИИ, что напоминает происхождение либерализма как попытки ограничить абсолютного монарха.

Мы все еще на очень раннем этапе этого процесса. Но интересно наблюдать, как эти корпорации залезают в мешок истории с вопросом: «А как согласие обеспечивалось в прошлом?» и вытаскивают из него разные прецеденты. Посмотрим, к чему это приведет, но они явно ищут решение этой проблемы.

Дайте один пессимистический сценарий, в котором маскизм полностью реализуется, и второй — более позитивный, но реалистичный?

Куинн: В плохом сценарии управление обществом передается автоматизированным системам, которые устраняют привычные формы дискуссии и выработки консенсуса. Люди оказываются на «предусмотренных» для них местах, а их решения проверяются по какому‑то критерию оптимизации и эффективности. Главная цель такого общества — двигаться к инженерным прорывам вроде колонизации Марса и создания общего искусственного интеллекта, так что плотность жизни сводится к жидкой кашице. Вещи, к которым Маск когда‑то проявлял интерес, вроде борьбы с изменением климата, откладываются в сторону ради неограниченного энергопотребления, необходимого для гипермасштабирования ИИ.

При этом, думаю, нам важно попытаться воскресить некоторые более ранние тенденции в биографии Маска. Например, во время президентства Обамы он сумел оживить буксующий бренд Tesla, предложив электромобиль как способ снизить зависимость США от импорта нефти с Ближнего Востока. Эта версия маскизма до сих пор существует в таких местах, как Пуэрто‑Рико и на западе Австралии, где люди полагаются на солнечные панели и настенные батареи Tesla, чтобы переживать сбои в энергосетях.

Я думаю, что существует умеренный маскизм, который не так катастрофичен, как его нынешняя версия. Но при этом мы хотим предостеречь читателей от запроса на левый маскизм. На наш взгляд, это очень близко к тому, что в США называют либерализмом изобилияЛиберализм изобилия, также известный как "supply-side progressivism" («прогрессизм со стороны предложения») — это относительно новое направление в американской политике, утверждающее, что многие социальные проблемы существуют не только из-за неравного распределения богатства, но и из-за того, что общество производит недостаточное количество необходимых товаров, например, строит недостаточно домов. Направление стало особенно популярно после выхода книжки Abundance (буквально — "Изобилие") Эзры Кляйна и Дерека Томпсона в 2025-м году. . Такая позиция привносит в политику технократическое мышление, которое само является частью проблем, которые сейчас стоят перед человечеством, а не их решением.

Нам кажется критически важным переосмыслить наши отношения с технологиями. Не пытаться вырастить «демократического клона» Илона Маска, а разобраться, как наши отношения друг с другом и с информацией были искажены платформами и устройствами, от которых мы зависим. Нужно пересмотреть структуру собственности на эти технологии и платформы, способы принятия решений, а также критически проанализировать исторические шаги, которые привели нас к нынешнему положению. И нужно снова стать более открытыми к интеллектуальному и культурному многообразию, которое маскизм за последние годы сильно сузил.