От книг до аптек: как работает новая наркоцензура

«Сейчас под пропаганду начинает попадать любое упоминание наркотиков, вне зависимости от контекста»

Если раньше можно было думать, что государственная наркофобия касается только наркопотребителей, то теперь ее последствия заметны для всех. В магазинах увеличивается количество книг с восклицательным знаком на передней стороне обложки, на задней — с надписью о том, что наркотики вредны. Со старых книг наклейку можно снять, но в новых изданиях маркировка уже напечатана. Это не только нагромождение белого шума, но еще один памятник эпохи, наравне с закрашенными в книгах строками с «пропагандой ЛГБТ+».

Репрессии против ЛГБТ+ уже научили держать в голове схему: упоминание = «пропаганда». Для темы наркотиков работает другой механизм — понятия различаются. Но результат тот же: борясь с «пропагандой наркотиков», законодатели на самом деле развернули просто борьбу с упоминанием. Кураторка организации помощи наркопотребителям так описывает ситуацию:

«[Хотя] есть принципиальная разница между высказыванием, которое прямо призывает к употреблению, и попыткой понять и осмыслить реальность, [сейчас] под пропаганду начинает попадать практически любое упоминание наркотиков, вне зависимости от контекста. В конечном счете это не защищает людей, как может показаться, а наоборот, усложняет доступ к знанию о последствиях [употребления веществ] и о [необходимости] помощи».

«Редакторы сейчас заняты только этим»

Логика российской наркополитики — контроль любого присутствия наркотиков в жизни человека, вне зависимости от цены такого контроля. Только книжная отрасль теперь теряет на маркировках как минимум десятки миллионов. Ответственность по проверке книг ложится на магазины и издательства. Главная проблема — замедление выхода новых книг. Несмотря на то что к текущему запрету готовились более полугода, «редакторы сейчас заняты только проверкой и маркировкой», утверждает глава «Эксмо». Сотрудни:цы книжных магазинов также существенную часть времени тратят только на проверку и недостающую маркировку.

У нас ушло несколько дней на то, чтобы перелопатить небольшой каталог

Представител:ьницы крупных издательств признаются, что не понимают, как именно трактовать «информирование о хранении и распространении веществ», а также за что и как будут штрафовать — для издательств штраф обычно оценивают в шестьсот тысяч рублей. Дополнительно мотивирует индустрию то, что теперь после повторного за год привлечения по административной ст. 6.13 КоАП в новой редакциистатье наступает уголовная ст. 230.3 УК РФответственность. В результате безопаснее маркировать любой намек на упоминание наркотиков. Также такие книги массово переводят в категорию 18+, что означает повышение налога на добавленную стоимость (НДС) до 22% вместо льготного налога в 10%. Все это отражается на цене книг, рост продаж которых снизился почти в два раза.

На небольшие издательства и книжные новый закон создает еще большую нагрузку. Об этом DOXA рассказала сотрудница независимого издательства:

«Закон вызывает много раздражения, так как его реализация сопровождается непомерным для независимого издательства с командой из пяти человек объемом задач. У нас ушло несколько дней на то, чтобы перелопатить небольшой каталог. Отдельному сотруднику это поручить нельзя, поэтому мы делали это по очереди. В этом плане мы работали бок о бок с коллегами из других издательств: обменивались промтами для нейросетей и уточняли упоминания».

«Законодатели не предполагали, какого количества книг это коснется»

Объем книг, на которых написано, что наркотики вредны, настолько велик, что, кажется, автор:ки новых законов слишком серьезно восприняли мысль модельера Карла Лагерфельда о том, что книги — это наркотик. Владимир Харитонов, технический директор издательства Freedom Letters, в комментарии «Дождю» отмечает:

«Законодатели, когда придумывали этот смешной закон — как будто кто-то, прочитав про наркотики, тут же пойдет искать, где бы их купить, — не предполагали, какого количества ассортимента и вообще какого ассортимента это коснется. Как всегда российский законодатель рассуждает про сферического коня в вакууме: есть какие-то наркотики, их, конечно, нужно запретить, про них не надо писать».

Издатели сами формируют списки после проверки каталогов и отправляют их магазинам — на случай, если книги оказались там без наклеек. Но с начала марта появился общий список, который «призван урегулировать хаос». Его составляет негосударственная некоммерческая организация «Российский книжный союз». Сейчас в перечне 1883 наименование, и он растет каждую неделю. Однако это значительно меньше, чем-то, что маркируется издательствами и в итоге с маркировками оказывается на полках.

Список тяжело рассматривать как перечень «опасных книг», поскольку в него входят любые категории литературыИз современных авторо:к в списке Тартт, Кинг, Мураками и Паланик, из российских — Васякина, Пелевин, Сорокин и Лукьяненко. В него попал даже сборник интервью Виктора Цоя., изданной после 1 августа 1990 года, — произвольная дата, которую выбрали законодател:ьницы. Из-за этого, например, «Морфий» Михаила Булгакова не должен маркироваться, хотя тематически близкие книги вроде воспоминаний о Булгакове в список попали. Маркироваться должны и переводы, если они сделаны после этой даты: значительную часть списка представляет классическая литература, критическая теория и философия.Это некоторые переводы Эриха Марии Ремарка, Германа Гессе, Джона Стейнбека, Дэвида Фостера Уоллеса и Говарда Лавкрафта. Из non-fiction в списке в том числе работы Вальтера Беньямина, Зигмунда Фрейда, Сьюзан Сонтаг, Гастона Башляра, Симону де Бовуар и Жана-Поля Сартра.

Некоторые библиотеки также не хотят закупать книги с наркомаркировкой. Это происходит на фоне обсуждений того, что если изъять книги, связанные с «иноагентами» и нежелательными организациями, библиотеки по всей стране потеряют 50% фондов, а если изъять старые книги, изданные на деньги «Фонда Сороса», то некоторые библиотеки потеряют треть книг.

Наркополитика в кино и музыке

Параллельно с книжным рынком новые ограничения перестраивают и музыкальную индустрию: стриминги и лейблы также чистят В марте со стримингов уже успели пропасть и вернуться в отцензурированном виде песни «Агаты Кристи». Пропадают и обложки альбомов исполнителей Yung Trappa, Паши Техника и OG Buda.каталоги и согласовывают правки релизов. Количество треков, требующих маркировки или замены, оценивается в 1–4% от общего количества песен на стримингах. Уже летом 2025 года лейблы и стриминги просили артисто:к экстренно отцензурировать песни к 1 сентября, хотя в итоге нормы о маркировке песен вступили в силу вместе с книжными — 1 марта 2026 года. Осенью измененные или запиканные песни разошлись на мемы.

Фильмы и сериалы формально подпадают под тот же режим наркомаркировки, что и песни. Однако сейчас это мало влияет на индустрию — онлайн-кинотеатры и кинематограф и так существуют в режиме повышенного контроля, в котором одни запреты наслаиваются на другие. Для кино с 1 марта вступил в силу отдельный закон о защите «традиционных духовно-нравственных ценностей». По нему РКН получает право требовать у онлайн-сервисов удаление любого материала в течение суток, а Министерство культуры — отзывать прокатное удостоверение у фильмов за «дискредитацию традиционных ценностей». Как обычно, трактовка закона остается слишком широкой для того, чтобы понимать, что нужно делать — удалять эротические сцены, ругательства или эпизоды с «иноагентами». Кроме того, стриминги еще с 2021–2022 годов штрафуются за отсутствие предупреждений о курении и невырезанные сцены с упоминанием ЛГБТ+.

Хотя заметных кейсов со штрафами за пропаганду наркотиков в кино пока нет, соответствующая цензура в фильмах присутствует. Например, она есть в фильме Джима Джармуша «Отец, мать, сестра, брат», вышедшем в российский прокат 1 января 2026 года. Фразу из последней части фильма «…Psilocybin is just crazy shit, bro. — Saved my life in a way» перевели как в дубляже, так и в субтитрах как «Псилоцибин — опасная штука, бро. — Я знаю, с этим шутки плохи».

«Приоритет отдается контролю и запрету, а не качеству жизни пациента»

Однако цензура искусства — лишь самая заметная часть российской наркополитики. Уже давно государство, вопреки подходу Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ), ограничивает доступ пациентов к важным препаратам ради дополнительного контроля. Сотрудница организации помощи наркопотребителям о запрете медикаментов:

«Формально это обосновывается борьбой с нелегальным оборотом. На практике это приводит к тому, что у нас становится сложным, забюрократизированным или вообще невозможным лечение. То есть приоритет отдается контролю и запрету, а не качеству жизни пациента».

Часть препаратов переводят под более жесткий контроль. Правила учета работают так, что в результате аптекам проще отказаться от продажи препаратов, чем соблюдать их, поэтому препараты не получить, даже если есть рецепт. Сейчас Министерство здравоохранения разрабатывает систему цифровизации предметного учета, которая должна вступить в силу через год, но непонятно, изменит ли это отсутствие препаратов в аптеках.

Любое вещество, которое обладает потенциалом зависимости, государство рассматривает как фактор риска

С 2026 года из аптек пропал габапентин — противоэпилептическое средство, которое врачи чаще назначают off-label как противотревожное. Спрос на габапентин стал последствием другого запрета — в 2019 году на предметный учет перевели прегабалин («Лирика»), более современное средство со схожим действием. В конце 2025 года габапентин ставят на учет вместе с тремя Это баклофен, прастерон и комбинированный препарат дицикловерин+парацетамол. другими препаратами. После этого с маркетплейсов и аптек начинают скупать ветеринарные формы габапентина. Как пишет «Медуза», это грозит тем, что и они попадут под более жесткий учет, — в результате кошки и собаки останутся без одного из немногих средств, позволяющих справляться со стрессом, переездами и посещениями ветеринаров.

Любое вещество, которое обладает потенциалом зависимости или немедицинского использования, начинает рассматриваться как фактор риска. Из-за этого многие категории людей до сих пор испытывают трудности, поскольку некоторые препараты можно ввести только из-за рубежа. Социальная работница о последствиях таких запретов:

«Что касается онкологических пациентов, это страшная история: они либо выходят на черный рынок, либо кончают с собой, и у меня был такой случай в практике».

Кроме подобных ограничений есть более сильные запреты, когда препараты фактически приравниваются к наркотическим. Их не назначают в России, а при ввозе возникают риски уголовного преследования. В разговоре с DOXA родственники человека с эпилепсией рассказали, что столкнулись с судебным преследованием после того, как заказали из-за рубежа по почте единственный подходящий препарат по совету врача. За пределами личного пользования риски выше. Например, в 2023 году федеральные службы сообщали о том, что предотвратили ввоз 2000 таблеток модафинила — средства от расстройств сна и нарколепсии. Эта операция подавалась как большая антинаркотическая победа.

При этом диалог с государством и оспаривание запретов практически невозможны. Происходит это только в исключительных случаях, а уровень медийного давления, необходимый для изменений, слишком высок. Юрист, занимающийся адвокацией снятия запретов на медикаменты, в разговоре с DOXA так охарактеризовал эти механизмы:

«Попытка частного обжалования через Верховный суд Российской Федерации (ВС РФ) или Конституционный суд Российской Федерации (КС РФ) абсолютно бесперспективна. Единственное, что имеет смысл в нынешних условиях, — это адвокация через профессиональные сообщества с упором на медицинскую аргументацию, а не правовую. Если удается сформировать консенсус врачей — неврологи по габапентину, психиатры по бупропиону, — опубликовать это в журналах, выйти на уровень главных специалистов Министерства здравоохранения — есть шанс, что это даст результат в виде разъяснительных писем или поправок в правила ПКУПредметно-количественный учет — официальное название списка препаратов, подлежащих строгому учету».

По словам юриста, система устроена так, что в ее центре находится не человек, а вещество. Эффективность здесь измеряется количеством запретов и привлеченных лиц, из-за чего любой чиновник предпочитает перестраховаться, а врачи на местах работают под угрозой ошибки и уголовной ответственности. В результате судьба конкретного пациента выносится за рамки, а обратной связи от тех, кто остается без лечения, система не слышит.

«Маргинализированные сообщества — это очень удобные враги. Системе легче обвинить их, чем себя»

Одна из причин институциональной наркофобии — удобство тестирования запретительных механизмов на незащищенных группах и рутинное функционирование репрессивной системы. Бывший координатор центра помощи наркопотребителям «Фонд Андрея Рылькова» Максим Малышев рассказал DOXA о том, почему дегуманизация наркопотребителей может быть выгодна государству:

«Происходит некоторая подмена проблемы: [утверждается, что] люди становятся зависимыми от разных веществ не из-за того, что у нас некоторые проблемы в обществе и не из-за травм, которые наносит социум, а из-за того, что человек из маргинализированной группы виноват, плохой, слабый и употребляет наркотики. В этом контексте потребители наркотиков и другие маргинализированные сообщества — это очень удобные враги. Системе легче обвинить их, чем себя».

Количество тех, кого затронули последствия наркополитики, расширяется. Это люди с зависимостью и болезнями, которые не могут получить нормальную помощь. Это врачи и социальные работни:цы, которым мешают работать. Это те, кому подбрасывают наркотики для выполнения плана. Теперь и те, кто ощущает на себе новую медиацензуру и борьбу за «традиционные ценности». Но каждый раз это лишь очередное использование удобной темы для пробы новых запретительных механизмов. Государство реагирует не на потребности людей в снижении вреда, а на факт того, что опасные вещества вообще присутствуют в реальности. В результате делает недоступными знания, помощь и лечение — и в конечном счете бьет по тем, кого якобы собирается защитить.